Филип Дик – Золотой человек (страница 130)
– В чем дело? – спросил он, хотя, осмотрев собственные пальцы, в ответе уже не нуждался.
Под глазами Фаулера набрякли мешки, на подбородке темнела щетина, открытое, мужественное лицо нездорово побледнело, осунулось.
– Мы всю ночь провели на ногах, за работой над вашим комплексом приводов. Поломки с грехом пополам устранили, но долго двигатели не протянут. От силы месяца два-три, вряд ли больше. И проблема не только в этом. Износ усугубляется, а заменить основные блоки нечем. Износятся окончательно – новые взять будет негде. Менять реле и проводку мы можем сколько угодно, но починить пять синаптических контуров не в состоянии. Людей, способных их изготовить, на свете существовало считаные единицы, и все они уже двести лет как мертвы. Если контуры перегорят…
– В синаптических контурах имеются неполадки? – перебил он техника.
– Пока нет. Изношены только двигатели, а именно – приводы рук. Вскоре с руками и со всем комплексом приводов произойдет то же, что и с ногами. К концу года вы потеряете способность двигаться. Конечно, по-прежнему сможете видеть, слышать и мыслить. И, разумеется, вещать в эфире… но этим все и ограничится. Простите, Борс. Мы делаем все, что можем.
– Хорошо, – ответил он, – извинения приняты. Спасибо за прямоту. Я… я догадывался.
– Готовы спуститься? Людей с вопросами сегодня – не сосчитать. Вас дожидаются.
– Да. Идем.
Сосредоточившись, Борс обратился мыслями к делам дня сегодняшнего.
– Исследования относительно тяжелых металлов необходимо ускорить. С ними, как всегда, отставание. А вот со смежных направлений часть работников, возможно, придется снять и перебросить их на генераторы. Уровень воды вскоре пойдет на спад, а ток в линии передач нужно пустить, пока есть что пускать. Стоит мне отвернуться, все начинает разваливаться на части…
Фаулер подал знак Грину, и тот поспешил к кровати. Склонившись над Борсом, оба с кряхтением подняли его, подтащили к двери в коридор и вскоре вынесли наружу.
У парадного входа их ждал приземистый, с иголочки новенький фургончик передвижной мастерской. Сверкающий полировкой металл грузовичка разительно контрастировал с изъеденным ржавчиной, покрытым вмятинами, потускневшим от времени корпусом Борса, с негромким гудением и скрежетом машины из древней стали и пластика. Погрузив Борса в фургон, Фаулер с Грином прыгнули на передние сиденья, захлопнули дверцы, и автомобиль на полном ходу помчался к главному шоссе.
Взмокший от пота Эдвард Толби вздернул повыше заплечный мешок, сгорбился, подтянул пояс с кобурой пистолета и затейливо выругался.
– Папа, – укоризненно протянула Сильвия, – прекрати.
Тот, зло сплюнув в траву у обочины, обнял узкие плечи дочери, привлек ее к себе.
– Прости, Сильв. Не принимай на свой счет. Просто жара эта, провалиться ей…
Утро было в разгаре. Солнце пекло нещадно, над головами троицы путников, медленно бредущих вперед, густыми тучами клубилась дорожная пыль. Устали все они до смерти. Мясистые щеки Толби раскраснелись как свекла, изо рта, покачиваясь на ходу, свисала незажженная сигарета, шагал он ожесточенно, упрямо, подавшись всем телом вперед, слегка ссутулив широкие, мускулистые плечи. Полотняная рубашка его дочери влажно липла к рукам и груди, на спине полумесяцами темнели пятна пота, упругие мускулы под тканью джинсов подрагивали от усталости.
Третий их спутник, Роберт Пенн, держался чуть позади – руки в карманах, взгляд устремлен под ноги, в голове ни единой мыслишки. После двойной дозы гексобарба, проглоченной в покинутом поутру лагере Лиги, его неудержимо клонило в сон, да и жара убаюкивала. По обе стороны от дороги тянулись вдаль, к горизонту, поля, заросшие травами выпасы, редкие деревца. Время от времени на глаза попадались обветшавшие сельские домики, ржавые развалины древних бомбоубежищ двухсотлетней давности, отары весьма грязных овец.
– Овцы, – задумчиво пробормотал Пенн. – Под корень траву объедают. Где пройдут, новая уже не вырастет.
– Ишь, аграрий выискался, – повернувшись к дочери, буркнул Толби.
– Папа, не брюзжи! – зарычала на него Сильвия.
– Из-за жары это все. Из-за жары, будь она проклята… – Толби вновь громко, бессмысленно выругался. – Не стоит оно того. Тащиться ради десятка красненьких невесть куда… проще вернуться назад да так и доложить: чушь, дескать, все это свинячья.
– Кстати, возможно, так оно и есть, – кротко заметил Пенн.
– Ладно, вот ты и топай назад, – проворчал Толби. – Топай назад и скажи там: чушь это все. Глядишь, медальку пришпилят на грудь, а то и разряд поднимут.
Пенн беззлобно рассмеялся.
– Заткнитесь уже вы, оба. Вон, впереди городишко какой-то маячит.
– Где?
Вмиг оживившийся Толби расправил плечи, напряг могучие мускулы, приставил ладонь ко лбу. Вид городка впереди моментально привел его в доброе расположение духа.
– Клянусь богом, он прав. Поселение. Не мираж. Видишь, Сильв? – заговорил он, в предвкушении потирая ладони и облизнув пухлые губы. – А ты что скажешь, Пенн? По парочке пива, да в кости с пейзанами местными перекинуться… а может, и заночевать. Под бочком у одной из тех деревенских девок, что вечно трутся поблизости от кабаков…
– Э-э, знаю я их, таких, – перебил его Пенн. – Маются от безделья… вынь да положь им крупные торговые центры да парня, чтобы в мехтряпки со швейных мануфактур нарядил и взял с собой, мир поглядеть!
Фермер, пахавший землю невдалеке от дороги, остановил лошадь, оперся на грубо сработанный плуг, сдвинул к затылку широкополую шляпу и с любопытством уставился на идущих.
– Как тот городок называется?! – заорал во весь голос Толби.
Фермер – тощий, жилистый старикан – задумался.
– Вон тот-то? – переспросил он.
– Ну да, вон тот, впереди!
Фермер окинул троицу пристальным взглядом.
– Прекрасный городок, – сообщил он. – Вам в наших краях бывать доводилось когда?
– Нет, сэр, не доводилось, – ответил Толби.
– Гляжу, подвода у вас сломалась?
– Нет, мы – на своих двоих.
– Издалека?
– Миль сто пятьдесят прошагали.
Фермер оценивающе оглядел тяжелые заплечные мешки на их спинах, толстые, шипастые подошвы дорожных ботинок, пыльную насквозь одежду, следы струек пота на грязных лицах, джинсы с полотняными рубашками и, наконец, айронитовые посохи.
– Да, путь неблизкий, – пожевав губами, рассудил он. – А далеко ли направляетесь?
– А сами не знаем. Идем, куда ноги несут, – ответил Толби. – Есть тут поблизости место, где можно остановиться? Гостиница, постоялый двор?
– Город наш называется Ферфакс, – обстоятельно, не спеша, заговорил фермер. – Имеется в нем лесопилка, одна из лучших на весь мир. И пара гончарных мастерских. И заведение, где продают одежду, машинами сшитую. Настоящие мехо-одежки. И оружейная мануфактура, где льют лучшую дробь по эту сторону Скалистых гор. И пекарня. Еще у нас тут живет старик-доктор. И адвокат. И люди с книжками, чтобы детишек грамоте обучать. Прикатили с учебниками, школу в старом амбаре устроили.
– А народу в городе много? – поинтересовался Пенн.
– Народу-то? Уйма. И детей рождается много. Старики помирают, конечно… но бывает, что и детишки тоже. Вот в прошлом году случилась у нас лихорадка, так ребятишек умерло около сотни. Доктор сказал: это, мол, из-за водяной скважины. Засыпали мы ту скважину, а ребятишки все равно мрут. Тогда доктор сказал: это, мол, из-за молока. Половину коров в округе отправили на убой… но я свою не отдал. Вышел с ружьем да пристрелил первого, кто за моей коровой явился. А как только осень пришла, детишки умирать перестали. По-моему, все дело в жаре.
– Да, жара у вас – будь здоров, – согласился Толби.
– Это верно, край у нас жаркий. И с водой туговато, – хитро прищурившись, добавил старик. – А вы, ребята, небось пить хотите страсть как? Вон, юная леди совсем из сил выбилась. Так у меня под домом, в земле, с полдюжины бутылок воды лежит. Чистой, холодненькой… по красненькой за стакан.
Толби от души расхохотался.
– Спасибо. Сам пей.
– Ну, по два стакана за красненькую, – поколебавшись для виду, уступил фермер.
– Нет, не нуждаемся, – вмешался в разговор Пенн и многозначительно хлопнул по фляге у пояса. – Счастливо оставаться, папаша!
Все трое двинулись дальше.
Лицо фермера разом утратило все добродушие.
– Чтоб они провалились, эти пришлые, – проворчал он и, подхлестнув лошадь, навалился на рукояти плуга.
В изнывающем от жары городке царили тишь и покой. На спины осоловелых лошадей у коновязей, жужжа, усаживались мухи. У обочин замерло без движения несколько ржавых машин. Немногочисленные прохожие вяло, нога за ногу, брели куда-то по своим делам. На крылечках клевали носами поджарые, жилистые старики. Под домами, в тени, устроились спать псы и куры, а сами дома – старые, тесные, наспех сколоченные из облезлых, сплошь в трещинах досок – давным-давно покосились, обветшали, рассохлись под натиском времени и беспощадного солнца. Все вокруг – и убогие домики, и домашнюю живность, и безучастных, ко всему равнодушных людей – покрывал толстый слой пыли, сухо поскрипывавшей на зубах.
Навстречу путникам из открытого дверного проема выступили двое – исхудавшие, как смерть, но с виду довольно крепкие.
– Вы кто такие? С чем пожаловали?
Путники, остановившись, вынули из карманов удостоверения личности. Местные принялись внимательно изучать запаянные в пластик карточки с фото, отпечатками пальцев и датами, и, наконец, вернули документы владельцам.