Филип Дик – Предпоследняя правда (страница 27)
В общем коридоре первого этажа Агентства в Нью-Йорке Джозеф Адамс оглянулся. Не увидев вокруг никого, он быстро вошел в кабинку платного видеофона. Он закрыл за собой дверь и смог вставить в качестве залога монету в один посткред.
– Кейптаун, пожалуйста. Виллу Луиса Рансибла. – Его так трясло, что он с трудом мог удержать около уха телефонную трубку.
– Семь долларов за первые… – сказал оператор; это был лиди, эффективный и быстрый.
– Окей. – Он быстро вставил в щель аппарата пятерку и две монеты, а затем, пока устанавливалась связь, Адамс судорожным и торопливым, но тщательным движением накрыл экран носовым платком; визуальная часть вызова была теперь заблокирована, оставалась только звуковая.
Женский голос в трубке произнес:
– Это мисс Ломбард, секретарь мистера Рансибла; кто его вызывает?
Адамс хрипло ответил – причем ему не пришлось специально менять голос до неузнаваемости, он изменился сам.
– У меня сверхсрочное сообщение лично для мистера Рансибла, и никого более.
– Извините, кто говорит? Вы можете…
– Нет, не могу, – проскрипел Адамс. – Может быть, линия прослушивается. Может быть…
– В чем дело, сэр? Не могли бы вы говорить чуть громче? А видеосигнал и вовсе не проходит. Вы не могли бы связаться по другому каналу, получше?
– До свиданья, – сказал Джозеф Адамс.
– Я соединю вас, сэр; если вы всего лишь немного подождете…
Он повесил трубку.
Сняв с экрана носовой платок, все еще дрожа, он поднялся на ноги и покинул кабинку видеофона. Что же, у него почти получилось. Попытался, подумал он, я вправду попытался. Почти.
Тогда, может быть, телеграмма? Или заказное письмо мгновенной доставки без подписи, с буквами, вырезанными из газет?
Нет, понял он; я не смогу сделать даже этого. Прости меня, Луис Рансибл; мои оковы оказались слишком крепкими. Эти путы; они такие длинные, старые и тесные. Я сжился с ними, и теперь они стали частью меня; и живут внутри меня. На всю жизнь. Ныне и присно.
Он неторопливо шел и чувствовал, как вместе с его шагами движется пленка словно бы наркозного онемения, паря над ним все время, пока он шагал по коридору от кабинки видеофона. Обратно в свой офис. Словно ничего не произошло.
Ничего и не произошло. В этом и была горькая ирония, горькая правда: ничего, совсем ничего.
Так что оно пойдет своим чередом, это нечто. Сила, которую он не понимал, немалая, но далекая, ускользающая, словно бабочка, едва досягаемая его чувствами: словно образы, проносящиеся на крыльях по небу его жизни и не оставляющие следа или ощущения; он почувствовал себя слепым и беспомощным, ощутил страх. И все же он шел. Потому что это было естественным. А для него ничего больше и не оставалось.
И пока он шел, оно двинулось. Пошевелилось; он почувствовал – покатилось. Двигаясь в неизменном направлении: строго вперед.
18
По ухоженному зеленому газону, сейчас временно покинутому, поскольку была ночь и все садовники-лиди удалились в свои сараи, где и замерли в неподвижности, катилась машина на твердых резиновых колесах; она шла бесшумно, ориентируясь по отражению подобных радиолокационным сигналов, которые она испускала на обычно не используемой частоте. Сигналы как раз начали возвращаться, и последовательность их возвращения уведомила машину, что большой каменный дом – цель первой фазы ее автономного, но многоэтапного путешествия – располагался точно по курсу, так что она начала замедлять ход, пока наконец беззвучно не соприкоснулась со стеной здания, затем замерла на момент, а следующая фаза ее цикла тем временем проворачивалась, словно камора револьвера, вставая на свое место.
Щелк. Началась вторая фаза.
При помощи дисков-присосок, что крепились к жестким лучам вращаемого мотором центрального вала, машина поднималась по вертикальной поверхности, пока не достигла окна.
Вход в здание через окно не составлял проблемы, несмотря на то что окно в своей алюминиевой раме было надежно закрыто; машина просто подвергла стекло внезапному сильнейшему нагреву – и оно расплавилось и закапало вниз, словно мед, оставляя прямо по центру окна широкую дыру – там, куда был направлен тепловой луч. Машина без труда сошла со своей вертикальной траектории, преодолев алюминиевую раму…
И, на мгновение застыв над ней, выполнила четвертую фазу всей операции; она приложила к этому довольно мягкому металлу точно такое давление, которое создало бы стокилограммовое тело, лежащее на этом месте; рама подалась и выгнулась, застыв в изогнутом положении, – успешно выполнив эту задачу, машина вновь использовала свои присоски, на этот раз для того, чтобы спуститься на пол комнаты.
Некоторое время машина оставалась внешне неподвижной. Однако внутри нее щелкали, открываясь и закрываясь, реле. Наконец кусочек ферромагнитной ленты прополз через считывающую головку; в аудиосистеме прошел ток от трансформатора к динамику, и машина внезапно сказала низким и приглушенным, но чуть визгливым голосом: «Черт побери». Отработанная лента упала в специальный резервуар внутри машины и была там сожжена.
Машина вновь покатилась вперед на своих маленьких колесах из сплошной резины, ориентируясь, словно летучая мышь, при помощи отраженных радиосигналов. Справа от нее стоял невысокий столик. Машина остановилась близ него, и ее реле опять защелкали. Затем машина вытянула псевдоподию, конец которой крепко прижала к краю столика, словно на мгновение она случайно прислонилась к нему под грузом собственного избыточного веса, и отдохнула, опершись на него, перед тем как двинуться дальше. И она двинулась дальше. Осторожно. Потому что ее конечная цель, конкретный человек, находился уже совсем недалеко. Он спал в соседней комнате; машина уловила звук его дыхания и тепло его тела. Ориентируясь на оба этих сигнала – обе системы наведения работали синхронно, – машина повернула в сторону цели.
У двери стенного шкафа она замерла, пощелкала, а затем испустила электрический импульс, соответствующий альфа-волне человеческого мозга – говоря точнее, одного конкретного человеческого мозга.
Находящийся в стенном шкафу записывающий инструмент-энцефалограф уловил импульс и сохранил его в виде постоянной записи, переслав в закрытый сейф глубоко внутри стены, добраться до которого было возможно лишь с помощью соответствующего ключа или длительного сверления. Машина, однако же, совершенно об этом не знала, да если бы и знала, то ей бы это было безразлично; она не вдавалась в подобные детали, не они были ее главной задачей.
Она катилась дальше.
Проезжая мимо открытой двери в спальню, она остановилась, откинулась чуть назад на своих задних колесах и выпустила псевдоподию, которая ловко – но все же ценой нескольких секунд – вложила одиночную нить искусственной одежной ткани в латунные гнезда для замка в дверной раме. Успешно выполнив и это задание, она вновь покатилась дальше, лишь единожды остановившись, чтобы вытряхнуть из себя три волоска и кусочек сухой кожи головы; более ничто не мешало ее двойному влечению, тропизму, к спящему в своей постели человеку.
У края кровати машина полностью остановилась. С быстрой серии срабатываний реле началась самая сложная часть ее программы. Корпус машины радикально изменил свою форму, по мере того как медленный и педантично контролируемый нагрев размягчил пластик; машина приобрела более тонкий и вытянутый вид, а когда преображение закончилось, снова откинулась на свои задние колеса. Это выглядело бы комично, если бы кто-то мог наблюдать; машина теперь качалась, словно змея, еле-еле удерживая равновесие, она чуть не завалилась сперва в одну сторону, потом в другую, потому что в своей новой удлиненной форме ей уже не хватало ширины опоры. Однако она была слишком занята, чтобы отвлекаться на проблемы боковой качки; главная цепь, что контролировала ее, «часы», как техники времен войны, построившие ее, называли эту сборку, пыталась достичь чего-то более важного, чем сохранение вертикального равновесия.
Завершив свои мобильные, подвижные фазы, основанные на спаренном наведении на тепло тела и ритм дыхания, машина пыталась теперь точно определить, где именно бьется сердце спящего в постели человека.
В течение считаных минут ей это удалось; она сфокусировала воспринимающую систему на бьющемся сердце: ее сенсоры стали чем-то вроде стетоскопов, и данные от них поступили глубоко в ее недра, и тогда незамедлительно началась следующая фаза. Когда бьющееся сердце было найдено, машина не могла колебаться; она должна была действовать сейчас – или никогда.
Из щели под своей верхней крышкой она выпустила самодвижущийся дротик с цианидом в наконечнике. Двигаясь исключительно медленно, чтобы поправки в траекторию можно было внести даже в последние доли секунды, дротик спустился с верхушки вставшей на дыбы машины, чуть изменил курс согласно ее сигналам, требующим от него небольшой корректировки, и его игольчатый нос пронзил грудь спящего человека.
Дротик тут же выплюнул груз яда.
И человек, не просыпаясь, умер.
А на его горле чрезвычайно сложный, но и крайне тонкий поясок, не толще золотой проволоки, однако содержащий множество работающих электронных микрокомпонентов, испустил серию радиосигналов, что были без потери времени приняты более крупными устройствами, смонтированными под кроватью. Эти устройства, запущенные в действие тончайшим ошейничком, который мгновенно отреагировал на остановку сердца и кровотока, тут же выслали свои собственные сигналы.