Филип Дик – Предпоследняя правда (страница 15)

– Ваш ключ-идентификатор, пожалуйста, – прожужжала монада.

Адамс сунул карточку в щель, та считалась, и теперь управляющая монада, справившись в своем банке памяти, знала и помнила каждый из источников, что он когда-либо использовал, и в какой последовательности он это делал; она содержала всю схему его формального знания. С точки зрения архивов теперь монада знала его абсолютно и могла указать – он надеялся на это – следующую точку на графике его растущего и систематизированного мыслительного процесса. Его исторического развития как мыслящего существа.

Господь свидетель, у него самого не было ни малейшей идеи о том, какой должна быть следующая точка на этом графике; материал Дэвида Лантано полностью вышиб из-под него опору, и он колебался сейчас в ужасающем недоумении – это был кризис его профессиональной карьеры, не первый, но, вполне возможно, критичный и последний. Он столкнулся, как минимум потенциально, с тем, чего больше всего страшились все спичрайтеры для симулякра Тэлбота Янси: с крушением, полным отказом всех своих способностей. Пропажей навыка программировать компьютер, а точнее говоря, программировать что бы то ни было.

Управляющая монада официальных архивов Агентства несколько раз щелкнула, словно бы проверяя свои электронные зубы-шестеренки, а затем сказала:

– Мистер Адамс, пусть вас не встревожит наш совет.

– Окей, – сказал он, но был уже серьезно встревожен. Позади него коллеги нетерпеливо дожидались своей очереди. – Ну давайте, что ли, – сказал он.

Управляющая монада сказала:

– Со всем уважением, мы отсылаем вас назад, к Первому Источнику. Две документальные ленты от 1982 года, обе версии, A и B; нисколько вас ни в чем не упрекая, советуем подойти к стойке справа от вас и получить там ролики исходной работы Готтлиба Фишера.

Дно, основа и структура, даже сама форма мира Джозефа Адамса выпали и рассыпались. Подходя к стойке справа, чтобы получить ролики, он умер внутри, и умер в страшных муках, лишенный фундаментального метаболического ритма существования.

Потому что если он до сих пор не понял эти две документалки Готтлиба Фишера, то он не понял ничего.

Потому что сама ткань, материя Янси, то, чем он был и как возник – а следовательно, и их существование, всего улья Янси-мэнов вроде него, Верна Линдблома, и Лантано, и даже самого ужасного и могучего старика Броуза, – все это основывалось на документальных лентах A и B. A была снята для ЗапДема, B – для НарБлока. Выйти за их пределы не мог никто.

Его отбросило назад на годы. К самому началу его профессиональной карьеры в качестве Янси-мэна. И если это могло с ним произойти, то и вся система взглядов могла зашататься; он почувствовал, как известный ему мир плавится под ногами.

10

Получив пленки, он незряче проделал путь к свободному столу со сканером, уселся – и только тут осознал, что где-то в очереди поставил на пол свой портфель и не подобрал его – и ушел дальше без него; другими словами, он сознательно и по вполне очевидной причине начисто потерял и навсегда попрощался со своей выстраданной и написанной прошлым вечером от руки речью.

Это подтверждало его мысль. У него были очень серьезные неприятности.

Какую из двух документалок, спросил он у себя, мне придется вытерпеть первой?

Адамс не имел ни малейшего представления. Наконец, более или менее случайно, он выбрал вариант A. В конце концов, он все же был именно ЗапДемовским Янси-мэном. И именно эта работа, первая из двух, созданных Готтлибом Фишером, всегда вызывала в нем больший отклик. Потому что если вообще хоть какая-то правда была в любой из них, то, наверное, именно здесь, в Версии A. Зарытая, впрочем, под столь огромной помойной горой сфабрикованной лжи, что гора эта была – и это делало оба ролика главным и буквально почитаемым источником для всех Янси-мэнов – настоящей аномалией.

По степени наглости, «большой лжи», Готтлиб Фишер давно и навсегда превзошел их всех. Никто из живущего сейчас поколения или из поколений, что еще только родятся, никогда не сможет на голубом глазу рассказывать байки о тех невинных безмятежных днях. Западногерманский кинематографист Готтлиб Фишер, наследник студии UFA, киноконцерна времен Третьего рейха, который в тридцатые годы был столь тесно связан с ведомством доктора Геббельса, – этот действительно непревзойденный, уникальный фальсификатор убедительного видеоряда – повел дело так, что на выходе получился не какой-то жалкий скулеж, а дьявольски громкий и потрясающе выглядящий взрыв. Но, конечно, у Фишера были огромные ресурсы. Обе военные элиты, как из ЗапДема, так и из НарБлока, поддерживали его финансово и морально, а заодно предоставляли невероятные съемки времен Второй мировой, которые обе стороны держали в своих засекреченных киноархивах.

Две эти парные ленты, задуманные для одновременного показа, повествовали о Второй мировой войне, которая для многих людей в 1982 году еще не стерлась из памяти, закончившись всего за тридцать семь лет до выпуска кинофильмов. Американец-рядовой, «джи-ай»[3] той войны, которому в 1945-м было двадцать, на момент просмотра первой серии Версии A (из двадцати пяти) у телевизора в своей гостиной в Бойсе, штат Айдахо, имел от роду всего пятьдесят семь лет.

Устраиваясь поудобнее у сканера микрофильмов, Джозеф Адамс подумал, что они должны были просто помнить достаточно для того, чтобы определить увиденное по телевизору как откровенную ложь.

Перед его глазами появилось крохотное, подсвеченное и четкое изображение Адольфа Гитлера, выступающего перед наемными прислужниками, что составляли рейхстаг в конце тридцатых годов. Фюрер был жизнерадостен, возбужден, настроен весьма саркастически и ехидно. Это была та знаменитая сцена – и каждый Янси-мэн знал ее наизусть, – когда Гитлер отвечал на просьбу президента США Рузвельта о том, чтобы он, Гитлер, гарантировал границы десятка или около того малых государств Европы. Одну за другой Адольф Гитлер зачитывал страны, составляющие этот список, все громче и громче, и с каждым новым названием прихлебатели его улюлюкали в такт растущему безумному веселью их лидера. Эмоциональность этой сцены – фюрер, захлебывающийся от смеха над абсурдностью списка (он вторгнется потом практически в каждую названную в списке страну), крики его сторонников… Джозеф Адамс смотрел, и слушал, и ощущал внутри себя резонанс с этими выкриками, ехидную ухмылку – в резонанс с ухмылкой Гитлера… и в то же время чувствовал наивное детское удивление: неужели эта сцена действительно когда-то могла происходить в реальности? А она происходила. Эти кадры из первой серии Версии А были – невероятно, учитывая их фантастическое содержание, – абсолютно настоящими.

Но дальше – дальше началось искусство берлинского кинематографиста 1982 года. Сцена с речью в Рейхстаге размылась, потускнела, и на ее месте проступила, все четче и четче, новая картинка. Веймарская депрессия, еще до Гитлера; голодные, лишившиеся надежды немцы. Безработные. Банкроты. Потерянные. Побежденная нация, не имеющая будущего.

Именно отсюда начался закадровый комментарий, мелодичный, но твердый голос опытного актера, нанятого Готтлибом Фишером, – по имени Алекс Сорберри или что-то вроде того – начал накладывать присутствие своей ауры, интерпретируя видеоряд. А видеоряд уже показывал морские сцены – как Королевский военно-морской флот Великобритании поддерживал блокаду в год после Первой мировой; как он целенаправленно и успешно морил голодом, навсегда калечил нацию, которая сдалась давным-давно и сейчас была полностью беззащитна.

Адамс остановил просмотр, откинулся и зажег сигарету.

Неужели ему действительно нужно выслушивать мурлыкающий голос Александра Сорберри, чтобы понять месседж Версии A? Просидеть все двадцать пять достаточно длинных серий, а затем, когда это испытание закончится, перейти к столь же длинной и изощренной Версии B? Он ведь знал этот месседж. Алекс Сорберри в Версии A; какой-то восточногерманский профессионал, аналог Сорберри, в Версии B. Он знал оба месседжа… ибо как существовали две разные версии, существовали и два разных месседжа.

Сорберри в тот момент, когда сканер выключился, дав Адамсу благословенную передышку, как раз собирался продемонстрировать один любопытный факт: связь между двумя сценами, разнесенными по времени на двадцать с лишним лет. Британская блокада 1919 года – и концентрационные лагеря, полные голодающих, умирающих скелетов в полосатых робах в 1943-м.

Это британцы вызвали к жизни Бухенвальд, таким был посыл пересмотренной истории от Готтлиба Фишера. Не немцы. Немцы были жертвами, в 1943-м точно так же, как и в 1919-м. А следующая сцена в Версии A покажет жителей Берлина в 1944-м, рыскающих по лесам вокруг Берлина в поисках крапивы на суп. Немцы голодали; вся континентальная Европа, все люди в концлагерях и вне их – голодали. Из-за британцев.

И это было так очевидно, ведь тема поднималась вновь и вновь в каждой из двадцати пяти мастерски сложенных вместе серий. Такой была «окончательная» история Второй мировой войны – во всяком случае, для жителей ЗапДема.

Зачем это смотреть? Адамс спрашивал себя снова и снова, пока курил свою сигарету, подрагивая от физической и моральной усталости. Я же знаю, что тут демонстрируется. Что Гитлер был эмоциональным, ярким, капризным и нестабильным – но это само собой; это же было так естественно, лгал фильм. Потому что он был просто-напросто гением. Как Бетховен. А все мы восхищаемся Бетховеном; гениям мирового уровня нужно прощать их эксцентричность. И да, надо признать, что Гитлера в конце концов довели до края, до психопатической паранойи… из-за нежелания Англии понять, осознать грозящую реальную опасность от сталинской России. Особенности личности Гитлера (а он, что ни говори, подвергался огромному и длительному стрессу во время Первой мировой войны и Веймарской депрессии, как и все немцы) заставили более флегматичных в целом англосаксов ошибочно предположить, что Гитлер «опасен». А на самом-то деле – серию за серией Алекс Сорберри будет промурлыкивать этот месседж – обычный ЗапДемовский телезритель откроет для себя тот факт, что Англия, Франция, Германия и Соединенные Штаты должны были стать союзниками. Против настоящего злодея, Иосифа Сталина, с его манией величия и планами по захвату мира… неопровержимо подтвержденными действиями СССР после войны, когда даже Черчилль вынужден был признать, что Советская Россия и есть настоящий враг.