Филип Дик – Око небесное (страница 19)
Какое-то время ничего не происходило. Холодный пронзительный ветер свистел над пустошью из красной глины, шелестя сухими стеблями и ржавыми пивными банками. Затем воздух над ним задрожал.
– Голову прикрой, – крикнул Хэмилтон Макфайфу.
Хлынул дождь монет, блестящий поток никелей, даймов, четвертаков и полудолларовиков. Со звуком угля, сыплющегося по жестяному желобу, монеты прогремели вниз, ослепили и оглушили его. Когда поток прекратился, он начал собирать их. Но следующей его эмоцией – когда восторг выветрился – стало горькое разочарование. Четырехсот долларов тут не было; он получил мелочь из кармана, брошенную попрошайке.
Ну что ж, большего он не заслужил.
Общая сумма после подсчета оказалась равной сорока долларам и семидесяти пяти центам. Что ж, намного лучше, чем ничего; по крайней мере, на еду хватит. Ну а когда они кончатся…
– Не забудь, – слабым голосом пробурчал Макфайф, кое-как поднимаясь на ноги. – Ты должен мне десять баксов.
Макфайф выглядел на редкость паршиво. Его крупное лицо покрывали нездоровые пятна, кожа свисала толстыми складками вокруг воротничка. Пальцы нервно поглаживали щеку, сведенную судорогой. Превращение было невероятным. Макфайф был раздавлен видом своего Бога. Встреча лицом к лицу полностью деморализовала его.
– Не ждал, что Он такой? – не удержался от вопроса Хэмилтон, когда они мрачно побрели в сторону шоссе.
Невнятно захрипев, Макфайф откашлялся красноглиняной пылью и сплюнул в куст каких-то сорняков. Глубоко засунув руки в карманы, он буквально влачился рядом, сгорбившись, как сломленный человек. Глаза его были пусты.
– Ну впрочем, – смилостивился Хэмилтон, – это не мое дело.
– Я бы сейчас выпил, – вот и все, что смог сообщить ему спутник. Когда они вышли на обочину трассы, Макфайф полез в свой бумажник. – Увидимся в Белмонте. Давай сюда эту десятку, мне еще авиабилет покупать.
Хэмилтон неохотно отсчитал десять долларов мелочью; Макфайф молча сгреб их в ладонь.
Они уже входили в пригород Шайенна, когда Хэмилтон заметил нечто настораживающее и зловещее. Сзади на шее Макфайфа образовался ряд отвратительных и опухших красных нарывов. Огненные волдыри росли и ширились прямо на глазах.
– Это язвы, – изумленно заметил Хэмилтон.
Макфайф бросил на него взгляд, исполненный немого страдания. Он коснулся своей левой скулы.
– И еще нарывает зуб мудрости, – добавил он совершенно разбитым голосом. – Язвы и абсцесс. Мое наказание.
– За что?
Ответа вновь не последовало. Макфайф погрузился в свою личную печаль, судя по всему, осмысляя произошедшее. Хэмилтон вдруг понял, что встречу со своим Господом Макфайф может и не пережить. Впрочем, существовал сложный и тонкий механизм искупления грехов; Макфайф мог излечить свой нарывающий зуб и снять проклятие язв с помощью соответствующих ритуалов отпущения. И как прирожденный приспособленец, Макфайф наверняка как-то выкрутится.
На первой же автобусной остановке они устало рухнули на влажную скамейку. Прохожие, едущие в город на субботний шопинг, поглядывали на них с любопытством.
– Пилигримы, – ледяным тоном бросил Хэмилтон в ответ на очередной удивленный взгляд. – Ползли на коленях всю дорогу от Бэттл-Крик, штат Мичиган.
На этот раз наказания свыше не последовало. Хэмилтон вздохнул и почти пожалел об его отсутствии; его бесил этот капризный личностный элемент. Прегрешение и наказание были просто слишком мало связаны между собой; возможно, молния как раз испепелила ни в чем не повинного шайеннца на другом краю города.
– А вот и автобус, – с радостью сообщил Макфайф, поднимаясь. – Доставай свою мелочь.
Когда автобус доехал до аэродрома, Макфайф выбрался наружу и кое-как побрел в сторону здания аэровокзала. Хэмилтон же поехал дальше, к тому огромному и сверкающему, подавляющему сооружению, что было Единой Истинной Гробницей.
Пророк Хорэс Клэмп встретил его у роскошного входа. Со всех сторон поднимались впечатляющие мраморные колонны; Гробница открыто копировала традиционные погребения Античности. Однако при всей грандиозности и пышности тут присутствовал явный оттенок пошлой мещанской вульгарности. Массивная и угрожающая мечеть все же была эстетически чудовищной. Как какое-нибудь правительственное здание в СССР, она была спроектирована людьми без художественного вкуса. В отличие от упомянутых зданий, впрочем, она была густо украшена резьбой, вычурно-пышными архитектурными элементами, бесконечными и бестолковыми орнаментами, от души начищенными латунными деталями фурнитуры и трубами. Отраженный непрямой свет играл на терракотовых полах. В напыщенной гордости выдавались из стен гигантские барельефы: ближневосточные пасторальные сцены в масштабе больше натурального. Изображенные на них персонажи как один выглядели глуповатыми, но благочестивыми. И все – роскошно одетыми.
– Приветствую, – объявил Пророк, подняв для благословения пухлую бледную руку. Хорэс Клэмп выглядел так, словно сошел с какого-то ярко раскрашенного постера в воскресной школе. С благодушной отстраненной улыбкой, в мантии с капюшоном, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, он подхватил Хэмилтона и подтолкнул того вперед, непосредственно внутрь мечети. Выглядел Клэмп как живое воплощение типичного исламского духовного лидера. Когда они вошли в не менее богато украшенный кабинет, Хэмилтон в ужасе попытался понять, что же он, собственно, тут делает? Неужели именно это Господь и имел в виду?
– Я ожидал тебя, – сказал Клэмп деловито. – Я был предупрежден о твоем визите.
– Предупрежден? – Хэмилтон удивился. – Но кем?
– Ну как, конечно же, Тетраграмматоном.
Хэмилтон был ошарашен.
– Вы хотите сказать, что вы Пророк Бога по имени…
– Его Имя произносить нельзя, – не дал ему договорить Клэмп. – Слишком священное. Он предпочитает, чтоб его называли Тетраграмматон. Я даже несколько удивлен, что ты этого не знаешь. Это широко известный факт.
– Я некоторым образом невежественен, – сказал Хэмилтон.
– Как я понимаю, тебе недавно было видение?
– Если вы имеете в виду, видел ли я недавно Тетраграмматона, то мой ответ – да. – Хэмилтон уже начал испытывать неприязнь к пухлому Пророку.
– И как Он?
– Мне показалось, что в добром здравии. – Хэмилтон не удержался и добавил: – Для Его возраста, конечно.
Клэмп деловито засуетился по кабинету. Его почти лысая голова сияла, как полированный камень. Он представлял собой воплощение теологической гордости и пафоса. И при этом он был – осознал Хэмилтон – практически карикатурой. Все эти напыщенные вечные элементы, что присутствовали тут… Клэмп был слишком величественен, чтоб быть настоящим.
Карикатура. Или чье-то представление о том, как должен выглядеть духовный лидер Единой Истинной Веры.
– Пророк, – рубанул Хэмилтон, – я лучше сразу расскажу все как есть. Я в этом мире часов сорок, не больше. Честно говоря, он до сих пор ставит меня в тупик. С моей точки зрения, ваша Вселенная абсолютно сумасшедшая. Луна размером с горошину – это абсурд! Геоцентризм – Солнце вращается вокруг Земли! Это же просто примитивно! И вся эта архаичная, чуждая Западу концепция Бога; этот старик, сыплющий вниз монеты и саранчу, налагающий проклятие язв…
Клэмп внимательно смотрел на него.
– Но, мой дорогой, так все устроено. Это Его творение.
– Это творение – возможно. Но не мое. Там, откуда я прибыл…
– Возможно, – прервал его Клэмп, – тебе лучше рассказать мне, откуда ты прибыл. Тетраграмматон не ознакомил меня с этим аспектом ситуации. Он лишь проинформировал меня, что сюда движется некая заблудшая душа.
Без особого энтузиазма Хэмилтон кратко обрисовал все то, что с ним произошло.
– Ага, – сказал Клэмп, когда он закончил рассказ. Пророк бродил по комнате, заложив руки за спину, взволнованный, но скептичный. – Нет, – наконец провозгласил он, – я не могу этого принять. И все же так могло произойти – реально могло. Ты утверждаешь – вот стоишь здесь и клянешься, – что до этого четверга ты жил в мире, не тронутом Его присутствием?
– Нет, не совсем так. Не тронутом грубым, пафосным присутствием. Никакого вот этого дикарского поклонения божеству. Этих язв и громов. Но Он вполне может там присутствовать. И более того, я всегда был уверен в том, что Он присутствует. Но неявным образом. За кулисами, а не лягаясь Своим копытом каждый раз, когда кто-то выходит из общего строя.
Пророк был явно глубоко тронут этим откровением.
– Это просто потрясающе… Я даже не догадывался, что где-то есть целые миры, все еще не принявшие веры.
Хэмилтон всерьез обиделся.
– Вы не понимаете, что я вам говорю? Эта второразрядная Вселенная, этот Баб, или как там его…
– Второй Баб, – сказал Клэмп.
– Что такое вообще – «Баб»? И где Первый Баб? Откуда взялась вся эта чушь?
После высокомерной паузы Клэмп сказал:
– Девятого июля 1850 года Первый Баб был обезглавлен в Тебризе. Двадцать тысяч его последователей, Бабии, были мученически умерщвлены. Первый Баб был Истинным Пророком Господа, смерть его была сверхъестественной, так что возрыдали даже его мучители и палачи. В 1909 году останки его были перенесены на гору Кармель. – Клэмп сделал театральную паузу, глаза его горели эмоциями. – В 1915 году, шестьдесят пять лет спустя после своей кончины,