Филип Дик – Игроки с Титана (страница 155)

— Подождите, — явно нервничая, сказал ему Пэмброук.

Николь снова заметила тик, перекосивший его лицо. Повернувшись к ней, Пэмброук произнес:

— Первейшее, что мне нужно — это чтобы вы предварительно прочли тот текст, что я вам дал. Начинайте прямо сейчас.

— Он снова посмотрел на часы.

— Телевизионщикам следовало бы уже быть здесь и заканчивать подготовку своей аппаратуры.

— Это я отослал их, — пояснил Конгросян, перехватив его недоуменный взгляд. — От их присутствия мне стало совсем худо. Взгляните–ка — видите вот этот стол? Так вот, я теперь — часть его! Смотрите внимательно, и я докажу вам свою правоту.

— Конгросян вперился взглядом в стол, беззвучно зашевелились его губы. И, ваза с белыми розами стоящая на столе, поднялась и двинулась прямо по воздуху к Конгросяну. Ваза, прямо у них на газах, прошла в грудь Конгросяна и исчезла.

— Я впитал ее в себя. Она сейчас — я. А… — он сделал жест в сторону стола, — я — это он!

На том месте, где — Николь ясно это видела — стояла раньше ваза, начала формироваться вроде бы неоткуда какая–то густая масса неопределенного цвета, чрезвычайно сложное переплетение тканей органического происхождения, гладких тонких кроваво–красных трубок. Да ведь это, сообразила вдруг Николь, какие–то внутренности Конгросяна — по всей вероятности, селезенка и кровеносные сосуды, нервные волокна, что поддерживали нормальное ее функционирование. Этот орган, чем бы ни был, продолжал нормально функционировать, о чем свидетельствовала размеренная его пульсация; он был живым и энергично работал, взаимодействуя с остальным организмом. Как это все сложно отметила про себя она про себя; она никак не могла отвести взгляд от стола, и даже Уайлдер Пэмброук, как завороженный, глядел на туда же.

— Меня всего вывернуло наизнанку! — вопил Конгросян. — Если так будет продолжаться, мне придется поглотить в себя всю Вселенную, а единственное, что останется вне меня, — это мои собственные внутренности. После чего, вероятнее всего, я погибну!

— Послушайте, Конгросян, — грубо оборвал его Пэмброук, направляя дуло своего пистолета на пианиста–психокинетика. — Зачем это вам понадобилось отсылать отсюда бригаду телевизионщиков. Она мне нужна в этом кабинете, Николь должна выступить перед страной. Ступайте и скажите им, чтобы они вернулись.

— Он сделал пистолетом недвусмысленный жест в сторону Конгросяна.

— Или разыщите служащего Белого Дома, который…

Он неожиданно осекся. Пистолет сам собою выскользнул из пальцев Пэмброука.

— Помогите мне! — взвыл Конгросян. — Он становится мною, а мне не остается ничего другого, как быть им!

Пистолет исчез в теле Конгросяна.

В руке же Пэмброука оказалась розовая губчатая масса легочной ткани; он тут же выронил ее на пол, а Конгросян одновременно с этим пронзительно закричал от боли.

Николь зажмурила глаза.

— Ричард, — раздраженно простонала она, — прекратите это. Возьмите себя в руки.

— Хорошо, — произнес Конгросян и беспомощно хихикнул. — Я теперь смогу высвободиться из своей бренной оболочки, выложить всего себя, разбросав по полу все свои жизненно важные части тела; может быть, если повезет, я каким–то образом сумею и позапихивать их назад.

Открыв глаза, Николь произнесла:

— Вы можете избавить меня от всего этого, сейчас? Переместив меня куда–то далеко–далеко отсюда, Ричард? Пожалуйста.

— Я не могу дышать, — с трудом ловя воздух широко раскрытым ртом, пожаловался Конгросян. — Часть моей дыхательной системы оказалась у Пэмброука, и он не смог удержать ее в руках; он не позаботился о ней, уронив ее на пол.

Он показал рукой на полицейского.

Лицо Пэмброука побелело, какая–то печать безнадежности легла на него.

— Он что–то выключил внутри меня, — очень тихо произнес комиссар НП.

— Какой–то существенный для нормального функционирования организма орган.

— Верно, верно! — пронзительно взвизгнул Конгросян. — Я вывел из строя у вас — нет, нет не стану говорить, что.

— Он с самодовольным видом ткнул пальцем в сторону Пэмброука.

— Только вот что я вам скажу. Вы проживете еще, ну, скажем, примерно часа четыре. — Он рассмеялся. — Что вы на это скажете?

— Вы можете восстановить у меня этот орган? — еле выдавил из себя Пэмброук.

Боль исказила все его лицо; теперь было ясно, какие тягчайшие муки ему приходилось испытывать.

— Если я захочу, — сказал Конгросян. — Но я не пожелаю этого сделать, так как нет у меня на это времени. Мне нужно в первую очередь собрать самого себя.

— Он нахмурился, сосредоточился.

— Я всецело поглощен тем, что отторгаю все инородные предметы, которым удалось проникнуть внутрь меня, — пояснил он, обратив внимание на недоуменные взгляды Пэмброука и Николь. — Я хочу стать прежним, таким, каким я был всегда — а для этого я намерен привести в порядок все, чему положено находиться внутри меня.

— Он вперился взглядом в розовую губчатую массу легочной ткани, валявшуюся на полу.

— Ты — это я, сказал он ей. — Ты — часть меня, часть того мира, который составляет мою неповторимую индивидуальность. Ты можешь принадлежать только мне. Понятно?

— Пожалуйста, уведите меня отсюда как можно подальше отсюда, взмолилась Николь.

— Ладно, ладно, — раздраженно согласился Конгросян. — Где же вам больше всего хотелось оказаться? В каком–нибудь другом городе? На Марсе?

Никто не знает, как далеко я в состоянии переместить вас, — да я и сам толком не знаю. Как отметил мистер Пэмброук, по сути я так и не удосужился научиться пользоваться своими способностями в политических целях. Но все равно я теперь причастен к большой политике.

— Он восторженно засмеялся.

— Что вы скажете насчет Берлина? Я могу переместить вас отсюда прямехонько в Берлин. В этом я нисколько не сомневаюсь.

— Куда–нибудь, — простонала Николь.

— Я придумал, куда мне вас отправить, — неожиданно воскликнул Конгросян. — Я знаю, где вы будете в полной безопасности, Никки. Поймите, я очень хочу, чтобы с вами не случилось ничего плохого. Я верю в вас; я знаю, что вы существуете на самом деле. Что бы там не врали эти гнусные информ–машины. Я вот что хочу сказать — они бессовестно лгут. Я имею полное право это утверждать. Они пытаются расшатать мою веру в вас; все они — это одна шайка, которая собралась и сговорилась твердить одно и то же.

Он замолчал, чтобы перевести дух, затем продолжил:

— Так вот, я переправлю вас в мою усадьбу в Дженнере, в Калифорнии.

Вы можете там оставаться с моей женой и сыном. Пэмброуку там до вас не добраться, потому что к этому времени его уже не будет в живых. Я вот только что перекрыл нормальную работу еще одного очень важного органа у него внутри. Теперь ему не протянуть и пяти минут.

— Ричард, позвольте ему… — начала было Николь и тут же осеклась, потому что все вокруг нее вдруг исчезло.

Конгросян, Пэмброук, ее кабинет в Белом Доме — все перестало для нее существовать. А сама она оказалась в сумраке тропического леса. С отсвечивавших рассеянный свет листьев капала влага; почва под ногами была податливая, пропитанная водой. Вокруг стояла мертвая тишина.

Перенасыщенный сыростью лес был совершенно безмолвен.

Она была в нем абсолютна одна.

Постояв какое–то время, она побрела, сама не зная, куда. Она ощущала себя какой–то одеревеневшей, бесконечно старой, каждое движение давалось ей с немалым трудом; впечатление у нее было такое, будто простояла она здесь в тишине, под этим нескончаемым дождем, добрых миллион лет.

Впереди сквозь переплетения лиан и заросли мокрых кустарников виднелись очертания полуразвалившегося, давно некрашеного дома из калифорнийского мамонтова дерева. Николь побрела к этому дому, обняв плечи руками, вся дрожа от холода.

Отбросив в сторону последнюю мешавшую ей ветку, она увидела припаркованное на подъездной дорожке с виду совершенно первобытное такси–робот.

Отворив дверцу такси–робот, она произнесла повелительным тоном:

— Отвези меня в ближайший город.

Механик такси остался совершенно равнодушным к ее распоряжению, будто он давно вышел из строя.

— Ты, что, не слышишь меня? — громко сказала Николь.

Со стороны дома до нее донесся женский голос.

— Прошу прощения, мисс. Это такси нанято людьми из звукозаписи; оно не станет вас слушаться, так как повинуется только тем, кто его нанял.

— О, — вырвалось у Николь, после чего она выпрямилась и захлопнула дверцу. — жена Ричарда Конгросяна?

— Да, — ответила женщина и стала спускаться по дощатым ступенькам. А вы… — она прищурилась, — …вы Николь Тибо?

— Была ею, — произнесла Николь. — Можно пройти внутрь дома и выпить что–нибудь погорячее? Я продрогла неважно себя чувствую.

— Конечно же, — сказала миссис Конгросян. — Пожалуйста. Вы сюда прибыли, чтобы найти Ричарда? Его здесь нет; в последний раз, когда я с ним говорила, он был в нейрохирургической клинике «Франклин Эймс в Сан–Франциске. Вам это известно?

— Да, — ответила Николь. — Но сейчас его там нет. Нет, я не разыскиваю его.