Филип Дик – Человек с одинаковыми зубами (страница 53)

– Это случилось однажды – это может случиться снова в любое время. С любым ребенком в этой местности. Я пила эту загрязненную воду годами, и ты тоже. Разве нет? – Она мерила шагами комнату. – И мы не узнаем, пока он не родится; и это ужасно. Мы понятия не имеем, что из меня вылезет. Господи, я могу растить внутри себя ужасного урода.

– И это вина Рансибла, – сказал Домброзио.

– Да.

– Почему?

– Потому что никто об этом не думал, пока он не поднял шум, – сказала она с полной уверенностью.

Да, подумал Домброзио. Это верно. Рансибл сделал из этого проблему. Она права. До этого никто не беспокоился. Так что в ее представлении Рансибл несет ответственность за все – возможно, даже за то, что она беременна. И в этом случае, по ее причудливой логике, Рансибл несет ответственность за то, что ей пришлось отказаться от работы.

– Из-за него тебе пришлось уволиться? – спросил Домброзио.

Она бросила на него злобный взгляд.

– Отвечай.

– Это идиотский вопрос.

Но по голосу и выражению лица он понял, что на каком-то глубинном уровне она действительно считала Рансибла ответственным за свое падение, за потерю положения.

– Было бы довольно иронично, если бы ты родила ребенка с челюстью рубильника.

«Иронично, – подумал он, – потому что это я выкопал этот череп и поработал над ним, это я впервые за много десятилетий снова напомнил миру о болезни.

Моя роль в истории».

– Почему иронично?

А и правда, подумал он. Ты же так и не знаешь. Об этом не объявляли, и ты не догадываешься. А кто вообще знает? Уортон и, пожалуй, тот антрополог. Ну и Лео Рансибл.

– Может, нам стоит заскочить туда на пару минут. На вечеринку.

– Зачем?

– Помириться. Пожелать ему всего, что там положено. Пусть прошлое останется в прошлом.

Недавно он видел, как мимо проехал Уортон. А Уортон и Рансибл не разговаривали несколько месяцев.

– Это же Рождество. Разве тебе не хочется чего-то такого?

– Нет, – сказала Шерри, – и я туда не пойду.

Подойдя к окну, Уолт Домброзио взглянул на ярко освещенный дом Рансиблов, прислушался к шуму, увидел движение, припаркованные машины, открытую входную дверь. Большинство гостей были не из этого района. Почти все машины приехали из других городов. «Мы к нему не ходим, – понял он. – Мы, местные».

– Я думаю, мне следует подняться, – сказал он жене, – выпить с ним и показать, что я не держу зла за то, что он сделал.

Рождество повлияло на него, даже если оно не тронуло черствое сердце Шерри.

– Это было давно. Ну, когда он вызвал полицию. Я не из тех, кто лелеет обиду. Ну, ты знаешь.

Он думал теперь, что в конце концов он простил ее за то, что она сделала, за заговор и интриги, чтобы получить работу в «Лауш Компани», за то, что она встала на сторону Лауша против него, за замечание о дальтонизме – за все осторожные проявления жестокости.

– Я не понимаю, как ты можешь так говорить. – Шерри сузила глаза. – Как ты можешь его простить. После того, что он сделал с нами. Это предательство по отношению ко мне.

Она накрыла руками живот и погладила его. Этот жест уже стал автоматическим, она как будто бы постоянно помнила о своей беременности.

– Уолт, – сказала она, – если с этим ребенком что-то не так, если он болен… я не спала всю ночь, думая об этом. Что мы будем делать? Как будем жить? Наш первый ребенок… а если он родится уродом? Мы отдадим его в интернат или как? Оставим? Я просто не знаю, – она с тревогой посмотрела на него, – ночью, когда ты спишь – боже мой, ты сразу засыпаешь, – это кажется таким реальным. Конечно, сейчас уже не так. Но ты знаешь ночные страхи.

– С ребенком все будет в порядке. Это нерациональные мысли.

– Все, кто видит меня, – сказала она, – кто живет здесь и знает, что я беременна, – они думают о ребенке и задаются вопросом, будет ли он нормальным. Это чистая правда. Все мечтают поскорее посмотреть.

Да, они ждут, подумал он. Это правда, это не выдумка беременной. Наказание, подумал он. За жизнь в сельской местности. Древние суеверия. Может, нам следует уехать отсюда. Но нет. Мы часть этой местности. Мы хотим, чтобы наш ребенок родился здесь.

– Думаю, все-таки не пойду. Слишком сентиментально. Я пожалею об этом через пару дней.

Вместо этого он сел и взял вечернюю газету. Он начал читать и вскоре увлекся ею, как бывало каждый вечер в это время.

Но постепенно его внимание ослабло, и он отложил газету, чтобы подумать еще раз. Если можно доказать, что Лео Рансибл ответственен за состояние нашего ребенка, подумал он, то зачем останавливаться на этом? Почему бы не довести такую логику до конца? В каком-то смысле Рансибл несет ответственность за то, что вообще будет ребенок, за то, что Шерри беременна.

Он подумал: «Если бы я не поссорился с ней в то субботнее утро, когда вернулся домой с уведомлением из банка, мы бы никогда не переспали без контрацепции. Из-за Рансибла моя жена забеременела, – подумал он. – Вот мудак». И он тихонько улыбнулся.

– Чему ты улыбаешься? – спросила Шерри.

«Я вижу, – подумал он. – Вижу, как она рассуждает. Как у нее это получается. Потрясающе. С людьми, фактами и событиями можно делать все что угодно; их можно изменять, как я изменяю форму влажного пластика в мастерской. Он меняет форму, но к этому надо приложить усилия.

Кто на самом деле виноват в ее беременности? И почему? И что это значит? Это значит, что она потеряла что-то очень важное, потеряла необратимо, что она не может получить сейчас то, что хотела. И, – подумал он, – она больше не угрожает мне, постоянное, неутомимое давление пропало. Я могу расслабиться.

Например, я могу стоять у окна и смотреть на дом Рансибла и его дикую вечеринку и не расстраиваться. Я могу спокойно читать газету. Я могу приходить и уходить когда захочу, и она не может меня остановить.

И это все начал я, – подумал он. – Приведя Чака Хэлпина домой тем вечером. Это разозлило Рансибла; это заставило его вызвать полицию, когда я застрял в канаве. Визит Чака сюда стоил мне работы в «Лауш Компани» и дал Шерри работу там же. Он заставил меня начать работу над черепом. С него все и началось. Это так взбесило Лео Рансибла, что он выставил себя дураком, как обычно; он сошел с ума и оказался банкротом и одновременно владельцем водопроводной компании, которая будет тянуть у него деньги до конца его дней. Предположим, это я привел его в эту водопроводную компанию, – сказал он себе. – Я погубил его.

И Шерри беременна от меня. Я сделал все это – никто больше не сделал ни черта, они только болтали. Рансибл отвечает перед всеми, а я перед Шерри».

«Они только болтали, решил он, а вот я делал». Не просто сидел-пердел. И все же, подумал он, может быть, последнее слово останется за Рансиблом.

Ему стало неуютно, когда он подумал о ребенке.

Встав рядом с ним, Шерри сказала:

– Ты так же боишься за ребенка, как я. Я вижу это по тому, как ты сидишь, и по выражению твоего лица. Но ты не признаешься в этом. Даже себе.

«Я?» – спросил он у себя. Возможно. Он снова отложил газету.

Месть Рансибла, подумал он. Его способ отомстить нам. Через нашего ребенка.

В его сознании возник яркий образ, почти галлюцинация, будущего. Он увидел его во всех подробностях, сразу. Господи, не надо, подумал он.

Он увидел себя и Шерри.

Вместе они ехали по улице. На нем был хороший шерстяной костюм, галстук, черные туфли, которые он купил на Рождество. Шерри тоже была нарядно одета – серьги, маленькая белая шляпка с вуалеткой, пудра, карандаш для бровей и тушь для ресниц, новая помада, меховая накидка и светло-коричневый костюм, туфли на высоких каблуках, окованных металлом, от которых всегда так болят ноги. На коленях она держала свою блестящую черную сумочку, которой никогда раньше не пользовалась и которую даже не доставала из коробки, в которой она продавалась. Пока машина двигалась, она смотрела на высокие старомодные дома, ничего не говоря. Он сосредоточился на цифрах и искал место для парковки.

Между ними сидел, положив руки на колени, маленький мальчик. Его тоже нарядили – вымыли ему шею, лицо и уши, расчесали волосы и заставили надеть отглаженные брюки, начищенные туфли и белую рубашку. Поверх рубашки он надел свитер. Он вез с собой пятицентовый планер из бальсового дерева, который они купили в аптеке; конечно, им пришлось его собирать. Он еще его не запускал. Ему обещали разрешить, как только они доберутся туда, куда собирались. Он мог бы запускать его в школе, если там будет место. Они были уверены, что будет…

– Почти приехали, – сказал Уолт Домброзио.

– Да, – пробормотала Шерри.

Она пошевелилась, скрестила ноги, разгладила юбку, сняла с нее белую пушинку.

– Дай сигарету, – сказал он.

Она пошарила в бардачке.

– Ничего нет. Я с собой не взяла. Тебе очень надо?

– Нет. Забудь.

Он увидел нужное здание, старый, некрашеный, деревянный трехэтажный дом, который несколько лет назад переоборудовали в детское учреждение. Специальную дневную школу. Со двора убрали все деревья, кусты и цветы – он мог сравнить его с другими домами и дворами в этом квартале – и положили асфальтовое покрытие. Там стояли разные детские приспособления: рукоход, карусель, на которой катались дети, горки, качели-доска, которые любят совсем маленькие дети. Здание окружал высокий сетчатый забор.

– Ненавижу металлические заборы, – сказала Шерри.