Фигль-Мигль – Эта страна (страница 52)

После скандала Саша хотел одного: убежать, спрятаться. Он притащился в деревянный двухэтажный дом, в котором пару дней назад с помощью дяди Миши снял комнатку, не раздеваясь сел на стул. В доме с печным отоплением и отсутствием водопровода человек твёрдой воли нашёл бы чем себя занять в этих печальных обстоятельствах, но доцент Энгельгардт не был человеком твёрдой воли. Его глаза останавливались на взывавших о действии предметах, но мозг не делал никаких выводов. День начался так хорошо, а закончился кошмаром: многие дни так начинаются и заканчиваются, многие жизни.

В дверь постучали.

Саша встал, пошёл, открыл.

– Казаров?!

– Войду?

Вместе с Казаровым вошёл клетчатый баул, который Казаров сразу же затолкал под кровать.

– Подержи у себя пару дней.

– А что там?

– Не боись, не бомбы.

– Если я куда пропаду, – поколебавшись, сказал Казаров, – отвези Василию Ивановичу. Или полковнику своему отдай. Только не нашим, не бывшим. Никому из них. Вообще никому. Ты понял?

– Понял. А как ты меня нашёл?

– Ты ведь не прячешься. Все знают, где тебя искать.

– Может быть и прячусь, – сказал Саша мрачно. – Какая разница, прятаться или нет, если всё равно находят. Как там Василий Иванович?

– Что ему сделается? Воюет с кем может. Ты, главное, не проболтайся. На тебя никто не подумает.

(Вот прямо сейчас уходят из мэрии последние гости, и кто-то спрашивает Биркина о перспективах питерского доцента, и Биркин отвечает: «У меня репутация честного человека, и я хочу, чтобы она такой и осталась».)

– И долго мне молчать?

– Два дня, три дня. Ты спокойно молчи, не трясись. Занимайся своими делами. Выйди-ка в коридор, погляди.

– Пусто, – доложил Саша, открывая дверь и выглядывая.

– Лучше я, пожалуй, в окно.

– …Если тебя случайно увидят вылезающим из окна, то запомнят гораздо лучше, чем если бы увидели идущим по коридору.

– Случайно не получится. Посмотри, какая темень.

(Вот прямо сейчас, прямо здесь пусто и тихо, как в самом глухом медвежьем углу, но в других кварталах, на других улицах появляются из темноты мрачные тени.)

– Смотрю.

Они погасили свет, открыли окно, а потом Казаров растворился в темноте, а Саша остался, прислушиваясь… ах, до чего тихо! до чего темно и холодно… прислушиваясь и чувствуя, как отпускает его собственная боль. (Так отступают, чтобы перегруппироваться для нового удара, непобеждённые войска.) Когда в дверь снова постучали, он возился с дровами и щепочками.

За дверью стоял человек совершенно ему не знакомый: среднего роста, плотный, со светлыми широко поставленными глазами.

– Ромуальд фон Плау, – сказал он, представляясь. – Ваш сосед. Вы ничего подозрительного не видели?

Необходимость лгать одних бодрит, а других деморализует. Прежде чем ответить, Саша неуклюже отступил в сторону. (И ему показалось, что этот посетитель, хотя и стоит сейчас, спокойно опустив руки, войдёт в комнату вне зависимости от того, дадут ему дорогу или нет.)

– Не видел. Но ведь меня и не было, я только недавно вернулся. А что случилось?

Вопрос «что случилось» человек по имени Ромуальд пропустил мимо ушей. Он вошёл, прошёлся по комнате, быстро глянул на стол, по углам. На столе были свалены Сашины вещи, по углам – хозяйские тюки.

– И где вы были?

– В мэрии.

– Весь день?

– Утром и вечером на приёме.

Саша сердито запнулся. Ему не хотелось, чтобы его допрашивали – как школьника, как подозреваемого, – и он не понимал, как так вышло, что этот человек, со всей очевидностью, его допрашивает.

– Простите, я не вполне понимаю, кто вы такой и что вам нужно.

Незваный гость как-то машинально, привычно сунул руку в карман и тут же что-то вспомнил… там, в кармане, пальцы нашли пустоту… вспомнил и с досадой нахмурился. В его светлых и довольно бесхитростных глазах промелькнул гнев, промелькнуло, может быть, даже желание всё объяснить зуботычинами. Но ничего такого он не сделал. Подхватил – с вежливеньким «разрешите?» – стул, прошагал с ним к окну, установил, уселся, достал (ещё одно «разрешите?») портсигар и, закурив, поинтересовался:

– Насколько издалека я должен начать?

«Просто начни».

– Как вам удобнее.

И Саша подал гостю пепельницу.

– Я ищу вора, – сказал Ромуальд. – Грязного вора, который выломал мою дверь и взял то, что принадлежит не только мне одному. Это делает разницу, когда вор крадёт не у одного, а у многих. У всех.

«Ну гад же ты, Казаров, – подумал Саша. – Ну гад».

Впервые увидев своё новое временное жильё, Саша подумал, что предпочёл бы голые стены и раскладушку, но теперь, с ужасом следя, как перемещается от коробки к узлу внимательный взгляд светлых глаз, порадовался. В таком нагромождении хлама мало ли что ещё торчит из-под кровати. Тем более что и не торчит.

– Мне очень жаль. Я ничем не могу помочь. Меня здесь не было.

– Мне тоже жаль, – сказал Ромуальд фон Плау монотонно. – Мне тоже. Вы тот самый человек, который читает в библиотеке лекции? Это про вас рассказывают, что вы ходили просить за эсеров?

Саша покраснел, не зная, радоваться ли этой растущей популярности.

– Ну, читаю лекции – громко сказано. Это всего лишь семинар. Я думал, что принесу пользу.

Чужое, ободранное и с нечистым хламом место, чужой, враждебно настроенный человек, тусклый свет, чёрный холод за окном, холод от чёрного неба и застывшей земли, чужие тайны, собственная усталость, собственные несчастья, чувство потерянности – привели доцента Энгельгардта в состояние какого-то тупого спокойствия. Это не был тот покой, которого он искал – тот покой был лёгким, мирным, полным света и воздуха, – но это было уже что-то. Начать с того, что он перестал волноваться. Фон Плау смотрел на него и видел уставшего, отрешённого, погружённого в какие-то свои далёкие мысли человека, очевидно равнодушного к любым происшествиям за дверью его комнаты – может быть, и внутри тоже, – к любым вопросам, которые будут заданы в связи с этими происшествиями; он отвечал на вопросы медленно, без сопротивления, без лукавства и с таким безразличием, словно спрашивающий был чужим настырным ребёнком, которому приходится отвечать, потому что нельзя одёрнуть. Потом этот заторможенный человек что-то вспомнил и спросил:

– Хотите чаю?

Как только Ромуальд фон Плау ушёл, Саша запер дверь, вытащил казаровский баул из-под кровати, раскрыл его и долго смотрел на стянутые резинками в разноцветные брикеты пачки купюр.

Вот они, в целости или почти в целости – грязные деньги, из-за которых одни погибли, другие погибнут, третьи лишатся сна, которые ищет Расправа, которые ищут местные уголовники, которые нужны слишком многим. Но он даже не сразу понял, что это за деньги.

К этому моменту Саша знал уже достаточно – с ним говорил Василий Иванович, при нём, почти как при собаке, говорили полковник Татев и Расправа, – он вспомнил и статью в филькинской газетке, вспомнил, наконец, где ему попадалось имя Зотова – и никак не смог увязать с этим Казарова. Казаров в его представлении был человек, который ни при каких обстоятельствах не мог пересечься с украденными деньгами мафии, каким бы путь этих денег ни был, начиная с той минуты, когда управляю щий сетью ювелирных магазинов «Алмаз» достал их из сейфа в магазине и отнёс в собственную машину, чтобы неведомо куда отвезти.

Без сомнения, это был извилистый путь. Содержимое клетчатого баула переходило из рук в руки, и сам баул, возможно, появился на каком-то более позднем этапе, и подозрения и догадки различных лиц, причастных либо заинтересованных, тоже петляли и вились, далеко не всегда повторяя его крутой маршрут. Может быть даже, деньги и подозрения путешествовали настолько разными дорогами, что для них уже не осталось надежды на встречу.

Саша никого не подозревал. Саша никогда не интересовался тем, что для него ещё час назад было абстрактным «громким делом» и столь неожиданно – свирепо и неожиданно – приняло вид грязноватого, с каким ездят челноки, баула, оставленного под его собственной кроватью. Любой, кто заглянет под эту кровать… Тут доцент Энгельгардт малодушно напомнил сам себе, что кровать, строго говоря, принадлежит не ему. Любой, включая приходившего только что человека, может заглянуть под эту кровать и сделать какие-то выводы, и приходившего только что человека не назовёшь ни безобид ным, ни глупым.

К кому ему было обратиться? Он представил, как взвалит на плечо этот куль и пойдёт по тёмным улицам – в общежитие к дяде Мише или в гостиницу к Расправе, – а фон Плау будет смотреть из окошка и удивляться. (Фон Плау, человек в некоторых отношениях гораздо более опасный, чем Вацлав, не напугал его и вполовину так сильно. Вацлав был, по его глубокому убеждению, истерик – и ничто не пугало доцента Энгельгардта так, как истерия. Он боялся сцен, как другие боятся крыс, змей или светопреставления. Он узнавал своё несчастье, как другие узнают дату последнего дня – и он твёрдо знал, что этот новый человек светопреставления не устроит. Кто из нас не разбирается в людях? Все разбираются.)

Саша совершил ещё одну ошибку: он принял фон Плау за белого офицера. Ну а как? Кем ещё может оказаться человек с такой фамилией и осанкой – секретарём горкома? Белый офицер тоже, конечно, мог впутаться не в одно, так в другое, но понятно, что впутайся он даже и в уголовщину, его мотивы, его поведение не будут мотивами и поведением уголовника… уж этого-то мы от белых офицеров вправе ждать. (Бедный Саша Энгельгардт. Бедные мы.)