Фигль-Мигль – Эта страна (страница 40)
– …
– …
– …
– Вам это сейчас дико, а я чувствую, что для меня всё прежнее, другое – как приснившийся сон. Может быть, так в войну люди жили; с чувством, что война была всегда. Но если бы мне хоть кто-то сказал, за что я воюю.
– Мне кажется диким многое другое, – сказал Казаров. – Я не жалуюсь.
– Они неплохие, – закончил священник задумчиво. – Работящие. Детей берут… смертность-то детская какая была, теперь не разберёшь, чьи, если только не вся семья умерла разом. В хоре есть кому петь, опять же. Плохо то, что я их боюсь. Чаю попьёте?
От чая отказались. Когда они вышли, Марья Петровна, разглядывая неказистый домик и опустившийся без хозяйки огород, сказала, что священник совсем раскис и это никуда не годится. Расправа достал из кармана влажные салфетки и, вытирая руки, сказал, что если что здесь и раскисло, так это дороги. Казаров сказал:
– Берите машину, возвращайтесь к Василию Ивановичу. Я один тут похожу, поспрашиваю.
– Я тоже хочу ходить и спрашивать.
– И какой будет в этом прок, барышня? Кто с вами разговаривать станет? Кто станет разговаривать со мной, пока вы топчетесь рядом?
– Я думала, когда человек Василия Ивановича задаёт вопросы, на них отвечают. Кто бы там рядом ни топтался.
Казаров не стал ей отвечать и обратился к Расправе.
– Ну так что?
– Номер мне твой дай, – сказал Расправа и полез за телефоном.
– Что за скотина этот Казаров, – сказала Марья Петровна, когда они покатили назад в Лютиху. – Смотрит на меня, как на предмет. Как будто не видел освобождённую женщину. Комсомолок в красных платочках.
– Ему просто нужно было нас сплавить.
– Так что, зря мы сплавились?
– Нет, не зря. Пусть сделает по-своему. То есть это если ты хочешь, чтобы вообще что-то было сделано.
– Дед им не доверяет. Никому. Всей этой своре вокруг Василия Ивановича. И Василию Ивановичу тоже. И вам, позёрам московским.
– Да ладно. Я сам с Острогожска.
– И когда ты там был в последний раз?
– Незачем ехать. Никого не осталось.
– Извини.
– Да ладно.
– …Почему ты мне помогаешь? Полковник не стал.
– Злишься, значит, на полковника?
– Ещё чего. Ничего не злюсь. Оберст паршивый.
– Оберст – это армейский полковник.
– А наш тогда как будет? Оберштурмбанфюрер?
– Это подполковник.
– Оберфюрер?
– А это выше полковника.
– У них вообще были в СС полковники?
– Несправедливо, что нам это нравится.
– Почему несправедливо? Мы же победили. Так, приехали. Вылезай.
– А ты куда?
– Ненадолго отъеду. Вы пока с доцентом посидите, как тихие мышки.
– А Василию Ивановичу что сказать? Какие у тебя дела на его машине?
– Скажи, чтобы Казарову звонил и спрашивал.
Марья Петровна пожимает плечами, закусывает губу, выходит из машины и смотрит на кренящиеся брошенные дома, на полуголые изжелта-серые деревья, вслед отъезжающему джипу. И пока она смотрит, начинает звонить её телефон.
Саша чистил картошку к обеду, и превращение в тихую мышку полностью отвечало его желаниям. Но он раз за разом оказывался во власти людей, чья воля неизмеримо превосходила его собственную, у него был большой опыт распознавания таких людей, и теперь ему хватило одного взгляда, когда Марья Петровна появилась, размахивая телефоном.
– Наконец-то. Ну как?
– Никак. То есть съездили никак, но мне сейчас с дедова номера позвонили, сказали, что идёт домой. Я побежала. Василию Ивановичу передайте, что Расправа скоро будет.
– Откуда он скоро будет? Кто звонил? Побежала куда?
– Куда-куда, в Тихое Лето.
– …Может, Расправу подождём?
– А Расправе какое до этого дело?
«Никакого, – хотел сказать Саша. – Видимо, поэтому он и потратил полдня на твои проблемы». Вместо чего сказал: «Я провожу».
Какое-то время они молча шлёпали по грязи, потом Саша спросил, как прошла поездка, и Марья Петровна в энергичных выражениях рассказала, как. Больше всего её оскорбил не гендерный шовинизм Казарова, а неверие отца Николая в народные силы.
– А потом наши западные партнёры пишут, что мы можем самоорганизоваться только для пьянки или погрома.
– Это пишут не наши западные партнёры, а наша пятая колонна.
– Пятая колонна, значит, самоорганизоваться смогла?
– Я всегда считал, что в данном случае слово «колонна» – преувеличение и фигура речи.
Разговор о пятой колонне оживил в уме Марьи Петровны иной предмет её огорчений.
– Он на самом деле не такой, как кажется, верно? – спросила она после паузы. – Ну, Олег?
– Когда начинаешь доискиваться, какой же такой, каким Олег кажется, на самом деле и начинается весь геморрой.
– …Ещё раз.
– Он необычный. Опасный. Со вторым дном. Будет крайне печально обнаружить, что никакого второго дна нет.
– Полагаете, что нет?
– Полагаю, что ничего не хочу об этом знать.
– А если бы вы были в него влюблены, тоже бы не хотели?
– Маша!.. Я не такой.
– Да я теоретически. Ну, представьте, что это женщина.
Саша попытался представить на месте Олега Татева женщину.