Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 84)
К тому времени, когда Хименес, Белалькасар и Федерман вернулись в Испанию, даже Кортес уже не мог защитить свою репутацию от бесконечных судебных исков, которые подавали против него многочисленные недовольные соратники. Вложив в 1541 г. значительные средства в злополучную экспедицию Карла V в Алжир, во время которой он сам чуть не погиб, преследуя печально знаменитого турецкого корсара Хайреддина Барбароссу, Кортес впоследствии сталкивался в Кастилии с холодным приемом и, разочарованный, решил вернуться в Мексику. По дороге в порт шестидесятидвухлетний Кортес подхватил дизентерию и 2 декабря 1547 г. в городке Кастильеха-де-ла-Куэста неподалеку от Севильи умер богатым, но озлобленным и разочарованным человеком. В свою очередь, его вспыльчивый друг Педро де Альварадо решил стать еще одним мореплавателем, отправившимся в Китай и на Острова пряностей. Однако перед самым отплытием его лошадь чего-то испугалась, понесла, сбросила своего седока и придавила его собственной тушей, так что через несколько дней, 4 июля 1541 г., он скончался в возрасте 56 лет[1102]. Не смог извлечь выгоду из своих успехов и покоритель муисков Хименес. Вернувшись в Испанию и бесцельно проскитавшись 12 лет по королевским дворам Европы, он наконец получил разрешение вернуться в Новую Гранаду в качестве обычного поселенца. Его последующая попытка завоевать Льянос обернулась дорогостоящей катастрофой, которая сделала его «нищим и отягощенным долгами до последнего дня жизни»[1103]. Он умер в преклонном возрасте в городе Суэска в Колумбии. Федерман, в свою очередь, был обвинен Вельзерами в нарушении контракта и скончался в феврале 1542 г. в тюрьме Вальядолида в возрасте 37 лет. Из трех конкистадоров, которые встретились в Боготе, Белалькасар добился наибольшего успеха: успев устроить себе аудиенцию с Карлом V в 1540 г. до вмешательства Лас Касаса, он получил титул губернатора Попаяна – города, который сам основал по дороге в Боготу в 1536 г. Тем не менее это было куда меньше того, на что он рассчитывал. Вернувшись в Попаян, он оказался втянутым в территориальные распри и вендетты, восходящие к конфликту кланов Писарро и Альмагро. Наконец, в 1551 г. он был приговорен к смерти за самоуправство – казнь капитана – и умер в возрасте 56 лет по пути в Испанию, куда направился обжаловать это решение.
Таким был бесславный конец группы мужчин, которые, несмотря на бесчисленное множество совершенных ими ошибок и преступлений, смогли – прежде всего действуя на свой страх и риск – менее чем за полвека коренным образом изменить общепринятые в Испании, да и вообще в Европе, представления о мире.
Переоценка
В 1590-х гг. испытываемое конкистадорами разочарование нашло емкое выражение в совете, который Гонсало Гомес де Сервантес дал сыну и наследнику Карла V, Филиппу II. «Во всех ваших королевствах, – писал Гомес де Сервантес королю, – главный источник силы, доступный вашему величеству, состоит в добродетели и благородстве рыцарей», чей единственный интерес состоит в том, чтобы «поддерживать, беречь и приумножать» владения монархии. Однако вместо того, чтобы вознаграждать их по заслугам, этих «рыцарей» сплошь и рядом игнорировали в пользу выскочек, которые отправлялись в Новый Свет только для того, чтобы быстро разбогатеть и вернуться домой. «Самое подлое, что только можно себе представить», сетовал Гомес де Сервантес, – это власть в руках «людей без достоинств», прихлебателей из вице-королевских свит, открыто презирающих «давних поселенцев этих земель», добропорядочных подданных, которые служат «королю и Республике с куда большей любовью», чем кто-либо другой. Возмутительно, что «те, кто еще вчера прислуживал в лавках и кабаках… сегодня занимают самые лучшие и почетные должности в стране, а потомки тех, кто завоевал и заселил ее, обеднели, унижены, пребывают в немилости и изгнании»[1104].
Это мнение звучит как последний стон вымирающей породы. Будучи потомком коррехидора Кадиса, еще в 1503 г. стоявшего за отправкой флота Николаса де Овандо[1105], Гомес де Сервантес по-прежнему вторил ропоту прежней средневековой знати по поводу невесть откуда взявшихся выскочек. Конечно, он не питал особых надежд на то, что к его совету прислушаются, – недаром корона всячески демонстрировала, что возврата к отстаиваемому им феодальному устройству уже не будет. Тем не менее тон его меморандума не оставляет сомнений: Гомес де Сервантес был убежден, что у него есть веские основания для выражения своего недовольства. Это убеждение – яркий пример любопытного парадокса: как только потомки конкистадоров осознали, что их вытеснили хваткие королевские чиновники, они с поразительным энтузиазмом начали апеллировать к разоблачениям своего давнишнего врага Бартоломе де Лас Касаса, в том числе и к его беспощадным описаниям испанской жестокости. В процессе они стали острее ощущать связь с местом своего рождения, Америкой, и все больше негодовали на далекую метрополию по другую сторону Атлантики[1106].
Лучше всего эту двусмысленность выразил Инка Гарсиласо де ла Вега, незаконнорожденный сын конкистадора и инкской принцессы, который в своих литературных произведениях нащупал тонкий баланс между отсылками к высокой культуре и благородству доколониального прошлого, с одной стороны, и героической храбрости рыцарственных конкистадоров – с другой. Самый горький его сарказм был направлен против чуть ли не самого успешного из испанских вице-королей, дона Франсиско де Толедо, который был поставлен во главе Перу в 1569 г. с конкретной задачей умерить амбиции тех конкистадоров, которые сопротивлялись навязыванию «Новых законов» 1542 г. На своем посту Толедо отличался драконовской эффективностью, и к моменту его отставки в 1581 г. потомки конкистадоров уже не могли надеяться, что им удастся защитить свои феодальные притязания. К глубокому недовольству Гарсиласо, успех Толедо открыл дорогу в вице-королевство толпам продажных чиновников с Пиренейского полуострова. Его отношение вполне совпадало с отношением Гомеса де Сервантеса: все эти чиновники, сетовал Гарсиласо, стремились раздать своим родственникам и друзьям то, что по праву принадлежало людям, теперь вынужденным «просить милостыню, чтобы добыть себе пропитание, или же грабить на дорогах, а затем умирать на виселице»[1107].
Таким образом, как раз когда, как мы видели во вступлении к этой книге, Вильгельм Молчаливый сочинял свою антииспанскую «Апологию»[1108], по всей Америке сложился во многом аналогичный образ несправедливой и непопулярной испанской монархии. Этот образ станет мощным инструментом в руках историков-националистов XIX в., стремившихся представить войны за независимость от Испании как гневный отказ от того, что они видели тремя столетиями мракобесия и угнетения. Такие взгляды хорошо сочетаются со склонностью наших современников отдавать предпочтение тому подходу к политической истории, который сконцентрирован на национальном государстве как доминирующем средстве политического самовыражения, но они ничуть не помогают понять, как политическая культура конкистадоров и их потомков была укоренена во взаимоотношениях между монархией и различными регионами.
Как мы неоднократно видели, эти взаимоотношения подразумевали, что разнообразие является необходимым условием эффективного правления. Успех вице-короля Перу Франсиско де Толедо на самом деле был исключением, которое лишь подтверждало правило. Наместники гораздо чаще полагались не на прямое управление, а на создание общности интересов с различными региональными группами, крайне ревностно относившимися к своим правам и привилегиям – своим фуэрос (
Иными словами, именно рыхлость испанских вице-королевств в Новом Свете обеспечила им удивительную долговечность и стабильность. Гарантируя каждой провинции ее неотъемлемые привилегии, но также не давая ей забыть о преимуществах, которые она извлекает из своего участия в более широком союзе, олицетворяемом монархией, этой системе удавалось сохранять свободное объединение автономных «королевств» при помощи минимальных репрессий[1110]. Это достигалось не за счет навязывания законов и правил, а за счет общности мышления, которая была неотделима от общности религиозной культуры.
Человеку нашего времени трудно по достоинству оценить это достижение. Нам непросто представить себе мир, в котором религиозная культура находится в центре политического процесса. Современные представления о государственности опираются на аксиому неделимости суверенитета – тогда как эта идея была впервые выдвинута Жаном Боденом в конце XVI в. и пронизала всю международную систему лишь после 1648 г. По условиям Вестфальского мира всем суверенным государствам был предоставлен равный правовой статус вне зависимости от их размера, относительной влиятельности или важности. Такая ситуация явно не благоприятствовала неунитарным политическим образованиям, таким как Латинская Америка постконкистадорской эпохи, которые подвергались все большему давлению с целью принудить их признать право провинций на национальную автономию в пределах собственных границ[1111].