Фернандо Х Муньес – Пока не высохнет земля (страница 9)

– Ай, малец, как же ты возмужал! – услышал он вдруг с другой стороны веранды.

Андре подскочил от неожиданности: ему вдруг показалось, что говорящий может прочесть его мысли. Обернувшись, он увидел Сельсу, свою няню: от ее широкого лица и ласкового взгляда исходил свет, одежда, напротив, была темной. Волосы покрывала косынка, в руках были дорожные сумки.

– Я приехала сразу же, как услышала, что вы вернулись, – добавила старушка. – Ваш дед послал за мной старшего пастуха Фернана с экипажем.

– Эх, нянюшка, – Андре крепко обнял ее, – вы не представляете, как я по вам скучал.

Нянюшка – так Сельсу звали в семье – была им как родная. Она жила в доме еще со времен прапрадеда Мартина, к которому поступила на службу десяти лет от роду. Она же и похоронила Мартина и его супругу Агустину, когда тех убили французы, явившиеся с Великой армией Наполеона насаждать свой закон. Нянюшка вырастила три поколения Кастронавеа: деда Доситеу, потом отца и, наконец, их – Ирию, Амиля и Андре, Баси и Матильду – и была настоящей опорой для семьи. Восьмидесятидвухлетнюю няню в имении обожали все.

Андре слегка отстранился, взял ее родные шершавые руки в свои и расцеловал в обе щеки. В ответ она наградила его единственным поцелуем и, как обычно, засмущалась, когда он погладил ее по щеке: хотя Сельса была очень доброй и любящей, когда дело доходило до поцелуев, на ласку она скупилась. Кто-то мог бы решить, что она холодна или что ей претят нежности, но в действительности ей попросту делалось неловко. Именно из-за своей стеснительности она казалась столь сдержанной и немногословной. Пребывание в центре внимания казалось ей страшной пыткой. Сельса тут же заливалась румянцем и молилась, чтобы про нее поскорее забыли: она всегда старалась держаться в тени. Поэтому, когда Андре гладил ее по щеке и всячески ластился, или, веселясь, говорил какую-то дикость, чтобы она забавно повозмущалась, или бросался плясать перед ней чечетку, она прикрывала рот рукой, смущенно посмеиваясь, и говорила: «Ой-ой-ой, сеньорито Андре, да вы с ума сошли».

– Я собирался заехать к вам в Фитойро сегодня утром, – сказал он. – Но раз вы тут, надеюсь, что погостите подольше.

– Для того я и приехала, сеньорито. А дед? Он дома?

– Да, он скоро закончит обсуждать виноградники с Хулианом, что из Трабасос. Ах, няня, как же я вас люблю!

– А я-то вас как, соколик мой ясный, – привычно повторила она, и Андре захлестнула волна любви к старушке, от которой он всю жизнь видел одну лишь доброту. – А что наши Ирия с Амилем, они тоже по дому бродят?

– Нет, они недавно отправились в окрестности Рубьяны. Вернутся через пару дней.

Она кивнула.

– Славно, славно, пойду тогда оставлю это все, я привезла немного шоколада и испекла эмпанаду, которую вы так любите, – сказала она и снова взялась за сумки, чтобы зайти в дом.

Андре тут же преградил ей дорогу и забрал тяжести.

– Погодите-погодите, не утруждайтесь, не в ваши годы, – сказал он и позвонил в колокольчик, чтобы слуги вышли им помочь.

Дверь открыл Висенте, старший лакей и камердинер деда. Увидев Сельсу и ее сумки, он щелкнул пальцами, подозвав двух привратников, и те аккуратно забрали вещи.

– Сеньора Сельса, как вы? – спросил Висенте. – Мы ждали вас вчера.

– Знаю, но я уже не та, что прежде, Висентин, – мирно ответила она, заходя в дом.

– Что-то, видно, нашло на старшего пастуха, раз он не помог вам подняться по парадной лестнице.

Сельса только отмахнулась. Все знали, что скромная нянюшка скорее предпочтет закрыть глаза на чужие промахи в ущерб себе, лишь бы не видеть разногласий. Случись таковые, она тут же грустнела и незамедлительно прилагала все усилия, чтобы избежать ссоры, особенно если сама была ее причиной. Однажды нынешняя экономка, Нэвес Нуньес, которая на тот момент проработала в доме всего несколько месяцев и еще не знала Сельсу, увидела, как та поправляет скатерть и салфетки. Нэвес осведомилась у нянюшки, кто она, и, услышав в ответ, что она няня, отчитала ее за то, что берет на себя чужую работу. «Держитесь в рамках своих обязанностей, сеньора», – сказала ей Нэвес. Бедняжка Сельса молча вышла из комнаты, пристыженная и со слезами на глазах. Когда дед Доситеу узнал о случившемся, он созвал всю прислугу и объяснил, как много значит для семьи эта женщина и что больше подобного никогда не должно произойти. «Сельса заслужила право делать в доме все, что посчитает нужным, и никто ей не указ», – сказал он, а потом повернулся к няне: «Вы часть семьи, и если кто-то здесь этого не понимает, ему не место в этом доме. Сеньорита Нуньес, собирайте вещи. Вы свободны». Раскрасневшаяся Сельса только кивнула, надеясь, что на этом споры закончатся. Однако потом, оставшись наедине с дедом, она попросила его не увольнять Нэвес, ведь та не виновата: она же ничего не знала про Сельсу и ее историю. Доситеу ни в чем не мог отказать нянюшке – та заботилась о нем с семи лет – и потому сразу согласился. И надо сказать, что донья Нэвес держала дом в идеальном порядке, и, если спросить у нее, где найти ту или иную вещь, она всегда знала ответ; дед полагал ее одной из лучших своих служанок.

Андре наблюдал, как Висенте помогает Сельсе пройти в дом. Затем он увидел, как Доситеу, который к тому моменту спустился по деревянной лестнице в парадную, поцеловал няню, погладил по щеке и, бережно взяв ее руки в свои, перемолвился с ней парой слов. «Сельса одна из немногих, с кем дед по-настоящему ласков», – подумал Андре. Наверняка таким же он был и с бабушкой Асунсьон, своей первой женой. Рассказывали, что бабушка – Андре ее не застал – была человеком добрейшей души и что после того, как она сгорела от дифтерии, дед был совершенно безутешен. Говорили также, что она всегда пахла нафталиновыми шариками и лавандой и, по словам деда, была хохотушкой и каждый день встречала с улыбкой на лице.

– Андре, – позвал его дед, – сходи за теплой одеждой, мы вернемся уже в ночи. Хочу по дороге заехать отобедать в фуранчо Руфино и потом показать тебе кое-что.

Он послушался и, надев фетровую шляпу и добротное кожаное пальто, отправился с дедом верхом в Кастро-Кальделас. Они пересекли Ас-Айрас и все утро поднимались в направлении Вильямайора и Камбы. Доситеу расспрашивал его про жизнь в Саламанке. Андре рассказывал только те истории, которые соответствовали случаю, и не интересовался целью поездки. Он знал, что дед все расскажет, когда настанет нужный момент. Около полудня они прибыли в Кастро-Кальделас. Возвышавшийся над городом замок с двойной стеной и донжоном, казалось, следил из тумана за их приближением, подобно молчаливому стражу. Они добрались до Сима-да-Вилы, исторического центра города, где пообедали в Каса Руфино. Хозяином фуранчо был один из пастухов Доситеу по имени Руфино. Он ходил за поголовьем кальдел – местной галисийской породы коров. Супруга Руфино, Аделаида, приготовила специально для Доситеу его любимое рагу с рапини, картошкой, чорисо и салом на углях в горшочке с узким горлышком. Андре подумалось, что дед, должно быть, предупредил их о предстоящем визите заранее и, следовательно, давно запланировал эту поездку.

Распрощавшись с ними, Андре и Доситеу покинули город и направились к пристани Параделы у реки Силь. Оттуда на понтоне они переправились на другой берег. Затем поднялись на вершину высокого холма, откуда открывался вид вдаль; на горизонте клубились тяжелые облака. Андре отметил про себя, что очертания зеленых гор, простиравшихся от реки до самого Кастро-Кальделаса, напоминают каменное море с белыми барашками облаков. Доситеу уселся на один из камней и воззрился на раскинувшуюся перед ними немую картину восхищенным, сияющим взглядом.

– Я иногда приезжаю сюда подумать, Андре, – неожиданно сказал он, доставая из кармана полушубка наваху и немного сыра. – Эта земля нас всех переживет. Вся история человека проходит перед ней: его рождение и смерть, его войны и завоевания… но она не меняется. Невозможно не слышать, как бьется ее сердце, Андре. Особенно если ты Кастронавеа. Случись такое, что кто-то из нас вздумает нарушить ее покой, вытянуть из земли все богатства, выпить все соки, и наш род будет стерт с лица земли, будто нас и не было никогда. Поэтому я и люблю смотреть на эти просторы. Они у меня вызывают… боль.

– Боль?

– Они служат напоминанием о том, что мы всего лишь пыль по сравнению с землей и ее вечностью, – он взглянул на Андре загадочно и пронзительно. – Поэтому я привел тебя сюда, Андре. Грядут новые времена. Все изменится в Галисии, во всей Испании.

– Из-за постоянной смены правительств?

– Нет-нет. Изменится сама жизнь, Андре. – Дед протянул ему кусочек сыра, зажав его между большим пальцем и лезвием навахи, и покачал головой. – Через несколько лет в Монфорте и Оренсе проведут железную дорогу, и вслед за этим изменится все. Наш образ жизни уходит корнями в древность, и мир наш становится все меньше и меньше. Дон Исидро с его предприятиями, с бельгийскими, американскими и прочими партнерами – ненасытная саранча; глядя на этот пейзаж, они видят не наследие, которое надобно сохранить, а добычу, которой любой ценой необходимо поживиться; их алчность не знает границ, и им не понять, что этот пейзаж никогда не будет принадлежать им, сколько бы они ни скупали земель и ни открывали шахт.