Фернандо Х Муньес – Пока не высохнет земля (страница 5)

По счастливой случайности так вышло, что он посещал со своими людьми одну свинцовую концессию, предположительно иссякшую и потому никому не нужную, на границе между Эль-Бьерсо и Галисией, в Сьерра-де-ла-Энсина. В сотне метров от нее он обнаружил тоненький пласт породы – всего около двадцати пяти сантиметров в ширину, зато уголь чистейший. Шурфование показало, что пласт разрастался в направлении галисийских земель, в сторону истока Наседейро. Согласно подсчетам, там он должен был достичь двух с половиной метров в ширину, а возможно, что и больше. Во всей Испании другого такого не найти. Исидро заполучил свинцовую концессию за бесценок, заявив властям, что предыдущие владельцы не используют ее. В действительности его не слишком волновала цена, но он не хотел, чтобы кто-то пронюхал, что в глубине что-то скрывается. Затем он направился в горнорудное управление, чтобы получить концессию на нужные земли, принадлежавшие дону Доситеу де Кастронавеа, предприимчивому галисийскому скотоводу, который приобрел их на публичных торгах после государственной конфискации, чтобы пасти коров. За полтора года до этого они были представлены друг другу в доме общего знакомого, Федерико Маррона, который владел лодками с сетями и тралами для рыбной ловли. С тех пор их пути несколько раз пересекались на приемах, на летнем пикнике – и все. Они лишь единожды вежливо перекинулись парой безразличных фраз.

Надев свой лучший костюм, Исидро предстал перед владельцем земли и предложил ему справедливую компенсацию по всем требованиям закона. Получив отказ, он решил протянуть руку и предложить партнерство, но снова ничего не добился. Дон Доситеу, как истинный галисиец, был упрям, предан земле и дедовским традициям. «Времена меняются, черт побери, и нужно уметь это распознать», – сказал про себя Исидро, вспоминая сурового скотовода. После множества провальных попыток ему пришлось обратиться к властям за экспертным заключением. В конце концов старик был вынужден смириться: нравилось ему это или нет, закон был не на его стороне, и шахту открыли. Корона, которой в действительности принадлежали все недра, желала открытия шахты не меньше Исидро – ведь государственную казну, как известно, необходимо пополнять. «Неужто дон Доситеу решил, что история с отъемом земель у церкви – это исключение и с его владениями такого не произойдет, даже если будет повод. Либералам деньги нужны не меньше прочих», – подумал Исидро. С момента их последней встречи в О-Барко (у обоих имелась там собственность), когда галисиец, получив компенсацию, пригвоздил Исидро к месту тяжелым, как камень, взглядом, прошло около двух лет.

– Слушайте меня очень внимательно, – предостерег его тогда дон Доситеу, безмятежный, как летнее небо. – Раз уж вы взялись добывать уголь, добывайте, но помните: за поголовье моих коров отвечать будете головой.

Исидро смерил его жестким взглядом и кивнул: он тоже умел играть в такие игры.

– Выпьем же за доброе соседство, дон Доситеу, – сказал он и, чокнувшись с ним бокальчиком вина, прошептал ему на ухо: – Осторожнее с угрозами, сеньор, они до добра еще не доводили никого.

Галисиец спокойно взглянул на него, осушил свой бокал и жестом подозвал свою управляющую, женщину сорока с лишним лет, вид имевшую мрачный и опасный, будто она была не совсем в здравом уме. Та медленно подошла. На голове у нее была монтера, фетровая шляпа с широкими полями, прямыми спереди и загнутыми на затылке, а одета она была по-пастушьи, в шерстяные штаны и полушубок, на груди у нее висел патронташ с картечинами, на спине – короткий карабин, а за пояс был заткнут охотничий нож длиной в полруки, на рукояти которого ненавязчиво покоилось ее запястье. Она остановилась перед Исидро, и ему показалось, что эта умалишенная с удовольствием выпустит ему кишки. Само ее присутствие производило такое угрожающее впечатление, что сеньор Орасио Сальватерра, астуриец, прежде бывший кавалерийским капитаном Гусарского полка принцессы и всю свою жизнь посвятивший службе, поднялся, выпрямился во весь рост и направился к ним, потянувшись к висевшему под мышкой шомпольному пистолету, маленькому и короткому для удобства всадника. Исидро жестом велел своему человеку остановиться, и дон Орасио отвел руку, потерев шрам на левой щеке. Дон Доситеу еще пару мгновений изучал их взглядом, а потом, не сказав ни слова, отправился восвояси вместе с женщиной с безумным взглядом. С тех пор они больше не виделись. Исидро поставлял уголь от Понферрады до Мадрида, однако даже он сам не мог тогда вообразить, что тот пласт открывал путь к куда большему богатству, которое он, разумеется, не собирался делить ни с кем.

Исидро поднялся по улице до площади, над которой возвышалась церковь Девы Марии, Обретенной в дубе[5]. Напротив располагалась его резиденция, напоминавшая скорее особняк семнадцатого века, чем родовое гнездо типичного жителя Понферрады. Фасад двухэтажного здания украшали гранитные арки, но замковые камни не венчал герб с его фамилией, в отличие от дома Киньонесов, которым недавно пожаловали дворянство, и прочей знати. Он мог позволить себе подобную роскошь, поскольку получил титул, женившись на Корделии де Рохас, виконтессе Мьерес, но предпочитал не выставлять герб и прочую виконтскую символику напоказ. Подобное бахвальство казалось старому дворянству неуместным и бестактным: они видели в нем выскочку и подняли бы его на смех за такую дерзость. Вдобавок он был убежден, что тщеславие – удел посредственности. Исидро не прельщала видимость величия; его заботили только влияние и деньги. Дворянский титул был лишь средством, чтобы войти в круг аристократии Астурии, Галисии и Эль-Бьерсо. Он прекрасно понимал, что они не считают его за своего. Иного он и не ждал. Он сам сколотил свое состояние, работая на концессиях с бельгийскими, французскими, американскими партнерами; Исидро, потомственный делец, добился всего в жизни благодаря силе воли, стальным нервам и беспощадности к тем, кто вставал у него на пути. «Жизнь не знает жалости, – говорил себе он, – и приходится безжалостно пробивать себе дорогу. Любовь оставлю для жены и сына».

Он зашел в парадную; привратник забрал у него пальто, шляпу, перчатки и трость. Исидро рассеянно поздоровался с ним и направился в квадратный двухъярусный внутренний дворик. Дон Орасио Сальватерра, по своему обыкновению, курил трубку и наблюдал за дождем-орбальо, прислонившись к колонне и потирая шрам. Он рассказывал, что эта привычка появилась у него в бытность солдатом, во время войны за независимость: он успокаивался, водя кончиками пальцев по рубцу. Во всяком случае, Исидро никогда не видел, чтобы тот нервничал, даже когда должен был показательно покарать восставших шахтеров – даже когда молча избавлялся от них. «Смерть – его давняя подруга, он ведь столько провоевал за свои пятьдесят три года», – подумал Исидро, поприветствовав Сальватерру кивком. Заметив его, астурийский капитан вытянулся во весь рост, поздоровался в ответ и, привычно прихрамывая, – напоминание о карлистской войне – шагнул ему навстречу.

– Все в порядке, сеньор Сальватерра? – спросил Исидро.

– Все в порядке, дон Исидро. Как прошел салон?

– Говорили о политике, о Нарваэсе[6], о королеве…

То был званый вечер, какие нередко устраивали в Доме с гербами, чей владелец, Антонио Киньонес, приглашал к себе других уважаемых жителей Понферрады: например, коммерсанта Антонио Хосе Байлину или его шурина Паскуаля Фернандеса Баэсу – юриста и депутата-либерала, интересовавшегося в основном политикой Мадрида и нынче гостившего в Понферраде.

– …Чувствую, нас ждет очередная революция. Плохо для дел.

– Не хотите ли продолжить нашу шахматную партию?

– Возможно, завтра вечером, сеньор Сальватерра. Сейчас мне пора отойти ко сну.

Исидро покинул крытую галерею и по стертым ступеням поднялся на один пролет, где встретил своего дворецкого, высокого человека по имени сеньор Бенавидес, который поинтересовался, не желает ли сеньор чего-нибудь. Исидро отпустил его без каких-либо указаний, добавив, что уже отужинал. В это время на галерее тенью возник Себастьян и жестом попросил отца как можно скорее подойти к нему. Исидро взлетел по лестнице. Взглянув сыну в лицо и отметив сжатые в тонкую линию губы, он стал догадываться, о чем пойдет речь.

– Отец, нам нужно поговорить, – начал Себастьян, вскинув руки.

Исидро задержал на нем взгляд, потом жестом велел пройтись с ним до спальни. Себастьян был юношей высоким, черноволосым (весь в мать) и светлоглазым: за такой трофей, как сын виконтессы и богатого магната, вдобавок такой красивый, знатные семьи боролись уже двадцать восемь лет. Однако он был несколько наивен и представлял собой легкую добычу для рыщущих в округе волков. Исидро понимал, что доброе сердце Себастьяна способно сыграть с ним злую шутку, поэтому ревностно оберегал его. Несчастный пошел в бабушку со стороны матери, чье лицо всегда излучало присущее ей добродушие.

– Мы слишком загрязняем Наседейро, весь его бассейн. Так не может дальше продолжаться. Мы привлечем внимание горных инспекторов, они спросят, откуда взялось столько угольных отходов.

– Инспекторы – не твоя головная боль, – ответил Исидро. – Твое дело – придумать, что можно сделать с хвостами.