Фернандо Х Муньес – Кухарка из Кастамара (страница 17)

– Признаю, что такого я от тебя не ожидала. Собирай вещи, это мое последнее слово, – подытожила экономка и повернулась, чтобы уйти.

От тревоги у Клары заныло в животе, она представила себя за воротами поместья, без рекомендательных писем и полностью беззащитной на открытом пространстве, что при ее нервном расстройстве неизбежно должно было закончиться больницей для душевнобольных. Отбросив всякие сомнения, она встала перед доньей Урсулой и решительно посмотрела на нее.

– Я ничего не украла и ко мне никто не приходил, уж тем более мужчина.

Сеньора Эскрива бросилась к ней и схватила за руку.

– Да я тебя видела с задранной юбкой и слышала, как вы визжали, будто собаки, – сказала она, и Клара почувствовала ее крепкое, нездорово-едкое дыхание, отдающее свинарником.

Она отпрянула и, когда донья Урсула попыталась пройти, снова ей помешала.

– Донья Урсула, я из благопристойной семьи, нам никогда не приходилось воровать и тем более – защищать свою честь, ибо она всегда считалась само собой разумеющейся. Мне безразлично, что могла наговорить сеньора Эскрива, достаточно заглянуть в ее глаза, чтобы понять, что у нее были причины для вранья, – сказала она в смятении пополам с гневом.

Если бы экономка поверила Кларе, то ей пришлось бы усомниться в словах сеньоры Эскривы, а это привело бы к немедленному увольнению главной кухарки всего за день до празднований. Ее уход стал бы тяжелым потрясением для Кастамара, учитывая, сколько слуг планировалось привлечь в тот же день к подготовке праздника, а Клара была всего лишь кухонной работницей. Да и воровство было не худшим из совершенных преступлений. Сам факт тайного распутства под крышей господина, да еще и так не вовремя, бросал тень на репутацию и христианскую добродетель, которые должны были уважать все обитатели поместья испанского гранда. Клара поняла, что донья Урсула взвешивает все эти обстоятельства, когда та прикрыла глаза. Ей даже показалось, что экономка отчасти поверила в ее невиновность, несмотря на необъяснимую неприязнь к девушке с самого ее приезда.

– Я хочу, чтобы ты немедленно покинула имение, – властно изрекла донья Урсула.

Сеньора Эскрива улыбнулась, довольная. Клара подумала, что та по глупости своей не понимала, что после празднований ее тоже уволят, потому что дракон уже принял решение выкинуть их обеих из своих владений. Она молча покачала головой. Донья Урсула отодвинула ее своей указующей клюкой и отправилась из кухни, но тут раздался голос, который заставил ее мгновенно остановиться.

– Боюсь, донья Урсула, что это будет несправедливо.

Голос был низкий и спокойный, как у ночного сторожа. Там, под притолокой ворот патио, возвышалась огромная фигура Симона Касоны, который со свойственной ему простотой зашел в кухню за новой золой для своих растений.

– Симон, думаю, это не ваше дело, – возразила ему экономка, при этом довольно вежливо. – Командуйте своими садовниками, а этим я займусь сама.

Мужчина снял соломенную шляпу и аккуратно повесил ее на свою морщинистую жилистую ручищу. Потом подошел к столу в центре, отставил принесенные с собой грабли и, подтянув табурет, на который становились посудомойки, оперся на него.

– Это мое дело, дорогая донья Урсула: всякий раз, когда совершается несправедливость, это мое дело. Вы не можете уволить эту девушку по этой причине, потому что если кто и устраивает нежелательные ночные встречи с неким мужчиной, так это сеньора Эскрива, – спокойно сказал он.

У доньи Урсулы вспыхнул взгляд, и она, нахмурив брови, посмотрела на кухарку.

– Это так? – спросила она.

Судя по гневно-недоверчивому взгляду, она даже представить себе не могла, что сеньора Эскрива воспользуется собственным прегрешением, чтобы обвинить работницу. Та начала нервно все отрицать. Клара поняла, что слово сеньора Касоны имело, возможно в силу его возраста, особый вес в доме, поскольку участие главного садовника в спорах между слугами на кухне выглядело чем-то из ряда вон выходящим.

– Послушайте, донья Урсула, вы же знаете, что это так, – спокойно сказал он. – Сеньора Эскрива обвиняет девушку, поскольку прекрасно поняла, что это лучший способ избавиться от соперницы на кухне.

Экономка мельком посмотрела на него.

– Я разговариваю не с вами, сеньор Касона, – ответила она не допускающим возражения тоном и впилась глазами в главную кухарку, которая мгновенно почувствовала себя маленькой и загнанной в угол. – Это так, сеньора Эскрива? Вы подвергли опасности честь Кастамара?

Садовник с усталым видом подошел к донье Урсуле, которая смотрела на него, не понимая, почему этот скромный старик, словно гора, вырос перед ней.

– А я – с вами, сеньора, – отрезал он, – и, при всем уважении, вынужден вам сообщить, что не допущу несправедливости. И если понадобится, то обращусь к герцогу.

Клара, которая испытывала к нему огромную благодарность, остолбенела, как и сама донья Урсула, и сглотнула слюну. Этот крупный, слегка сутулый человек превратился в ее героя, в титана, который бросил вызов установленной власти. Стало очевидным, что у него была возможность обратиться к герцогу напрямую, что мало кто из слуг мог себе позволить. Ключница посмотрела на него и сжала челюсти, прежде чем наградить последним ледяным взглядом сеньору Эскриву, которая разразилась безудержным плачем.

– В этом нет необходимости. Правда очевидна, сеньор Касона, – заключила донья Урсула. – Сеньора Эскрива, вы уволены. Я желаю, чтобы вы тотчас же покинули Кастамар.

Потом она повернулась к садовнику и холодно посмотрела на него.

– Надеюсь, что отныне и впредь, сеньор Касона, вы будете высказываться исключительно по вопросам садоводства, которые входят в ваши обязанности.

Садовник кивнул и, не придавая особого значения этим надменным словам, пожал плечами. Клара вздохнула с облегчением. Донья Урсула вышла из кухни, поставив точку в этом деле, а сеньор Касона сам себе покивал головой, довольный тем, что справедливость восторжествовала. Клара тоже не произнесла ни слова и вернулась в каморку, чтобы привести себя в порядок до начала дня. После этого на кухне осталась только сеньора Эскрива, которая утирала слезы и кричала, что некому будет приготовить ужин, словно не понимая, как ей удалось в один миг потерять все благополучие, которое ей обеспечивала кухня в Кастамаре.

15 октября 1720 года, утро

Мелькиадес поглаживал усы, наставляя племянника по поводу дел и обязанностей, которые предполагает работа комнатного лакея. Тот должен был понимать, что в иерархии слуг он выше учеников лакея и ниже помощников камердинера, которые ниже камердинеров, а те в свою очередь подчиняются сеньору Могеру, управляющему герцога. А он отчитывается перед доньей Урсулой и перед ним. Мелькиадес взял театральную паузу, чтобы убедиться, что молодой человек понял все эти объяснения. Он сидел, опершись локтями на стол, и, сцепив пальцы, наблюдал за племянником.

Юноша, худой как щепка, но сильный, внешне больше походил на мать, чем на отца. Сестра Мелькиадеса Анхелес написала ему из Буитраго-де-Лосойи и попросила пристроить сына на службу к герцогу в качестве лакея, в чьи обязанности входило выносить ночные горшки и готовить их к последующему использованию. Дворецкий подумал, что если тот справится с этой задачей, то сможет успешно пойти по его стопам и сделать карьеру. Судя по всему, работа поденщиком ему претила, и местный священник сказал, что он может научиться грамоте и счету, если постарается. «Там посмотрим», – спокойно сказал себе Мелькиадес, который хорошо знал непостоянство молодежи.

Однако по прошествии нескольких лет юноша был повышен до помощника по кухне, потом до ученика лакея, чтобы позднее подняться до комнатного лакея. Сейчас он уже получал достойную оплату, часть которой после гибели отца на войне каждую неделю отправлял матери. Мелькиадес добавлял к этим деньгам, причем еще до гибели зятя, значительную сумму, чтобы его сестра жила в большем достатке. В определенной степени он взял на себя ответственность за то, чтобы сестра с сыном не оказались на грани нищеты. Сейчас он должен был признать, что племянник, стоящий перед ним в ливрее, вызывал определенную гордость за семью.

– И конечно, никаких женщин, а если так случится, что ты вдруг начнешь испытывать какие-либо чувства по отношению к кому-нибудь из прислуги, то должен сразу же сообщить об этом. Поставишь в известность меня или, если не получится, донью Урсулу, – уточнил он.

– Спасибо за этот шанс, дон Мелькиадес, я вас не разочарую, – отчеканил юноша, будто перед военачальником.

Мелькиадес встал и подошел к нему. Он заметил, что молодой человек немного смущается в его присутствии, но для него это не имело значения, поскольку он считал, что племянник добьется успеха.

– И вот еще что, Роберто, – сказал он, снова поглаживая усы. – Запомни, что я тебе сказал: видеть, слышать и молчать, ибо нет ничего хуже, чем болтливый слуга.

Юноша уверенно кивнул в подтверждение того, что эти наставления навсегда врезались ему в память. В глазах племянника Мелькиадес увидел, что тот превзойдет его. Меньшего он и не ожидал от человека по фамилии Элькиса, пусть даже и по материнской линии.

– Да, сеньор, – ответил юноша, прежде чем тихий стук в дверь нарушил тишину.