Фернандо Арамбуру – Родина (страница 82)
Аранча:
– Точно мимо проходили?
У Гильермо не было ни малейших сомнений, потому что он разозлился, увидев, что мотороллер оставили прямо на тротуаре, и даже что-то такое сказал по этому поводу сыну, что-то вроде того, что, мол, так делать нельзя, это очень плохо, – короче, проклятую машину они видели.
Потом, еще через сколько-то метров, уже у дверей булочной, встретили Маноло Самарреньо, который вышел оттуда с батоном в руках. Было чуть больше десяти, минут пять или десять одиннадцатого. И Маноло, пока они обменивались с Гильермо дежурными приветствиями, ласково потрепал Эндику по голове.
На улице, прямо у двери булочной, его ждал охранник. Охранник? Да, конечно. Дело в том, что в декабре в одном из баров Ируна убили его друга Хосе Луиса, и Маноло заменил его на посту члена муниципального совета от Народной партии[97] в аюнтамьенто Рентерии. Гильермо, узнав об этом, бросил:
– Дело опасное.
– Знаешь, Гилье, если бы я ходила в церковь, я бы стала за него молиться. Боюсь, помощь Господа Бога очень ему понадобится. Но если и с ним что случится, не вздумай занять его место, понял? – заметила Аранча.
– Чтобы я?.. Ты с ума сошла. Я еще жить хочу.
Не успел Маноло вступить в новую должность, как ему сожгли машину. Его по-всякому обзывали, развешивали плакаты с оскорбительными надписями под его фотографией, а имя писали в центре мишени. Но он не трусил. Сделал заявление для прессы: “Здесь я родился и здесь останусь”. И действительно остался – на неделю, еще на одну, но ненадолго, до своего последнего часа, до того июньского четверга, когда он вышел купить хлеба и остановился на несколько минут поболтать с Гильермо.
Один входил в булочную, другой оттуда вышел. После короткого разговора Маноло пошел по тротуару, охранник следовал за ним. Гильермо немного постоял в очереди перед прилавком. Вдруг раздался страшный взрыв. Эндика упал на пол. Со звоном посыпались стекла. Гильермо быстро поднял сына. И сказал ему скороговоркой, но с отеческой заботой, притворяясь спокойным:
– Не плачь и никуда отсюда не уходи, я сейчас вернусь. – И кинулся к дверям.
Около дома номер семь взорвался мотороллер. Маноло? Его Гильермо не видел. Зато видел охранника, тот с черным лицом сидел на тротуаре, прислонившись спиной к машине. Поврежденные автомобили. Мгновенно наступила плотная, коптящая тишина. А потом раздались первые голоса, закричала женщина, люди (жильцы ближайших домов) подбежали, чтобы посмотреть/оказать помощь.
А Маноло?
Он был там. Где? Между двумя машинами, лежал в луже крови, и крови было много. Весь почерневший, потому что взрыв, по всей видимости, пришелся в основном на него. Почти раздетый, в одном нижнем белье и ботинках. На запястье часы. И только что купленный хлеб – переломленный пополам.
Гильермо, взяв ребенка на руки – не смотри, только не смотри, – вынужден был пройти рядом с местом трагедии, рядом с погибшим и рядом с охранником, сидевшим на тротуаре, прежде чем приехала полиция и перегородила улицу.
– Ты смотрел? Скажи правду.
– Нет,
– Честное слово?
– Я ничего не видел.
По дороге он столкнулся с Аранчей, которая неслась им навстречу с испуганными глазами:
– Ты цел? Что случилось?
– Маноло.
– Что?
– Маноло.
Он открывал рот, но мог произнести только одно слово: Маноло.
– Маноло Самарреньо?
Он кивнул, все еще держа мальчика на руках. Объяснять ничего не понадобилось. Аранча, словно онемев, только и смогла что хлопнуть себя ладонью по лбу. Больше они не проронили ни слова. Поспешно поднялись к себе домой, откуда она выбежала в панике, оставив без присмотра малышку, а еще – включенный утюг. Очень скоро завыла первая сирена – сначала где-то далеко, потом все ближе и ближе, уже в их районе.
И тут зазвонил телефон. Анхелита. Что там случилось? Значит, грохнуло так, что и они услышали. Аранча, прижимая к себе детей, взялась было объяснять, но ничего толком не объяснила, хотела что-то сказать, но ничего внятного сказать не сумела, правда, смогла выговорить, что дома она не одна, и свекровь, угадав ее состояние, ответила, что все поняла.
Гильермо сидел на кухне, схватившись руками за голову. Он выбрал кухню как самое подходящее место для своего горя/возмущения и вбил там эти горе/возмущение в пол, как вбивают столб в землю. Аранча с сыном и дочкой скрылись в детской комнате. Дети испуганно молчали. Потому что их отец очень громко стонал. Аранча взяла с собой транзисторный приемник. Прижав ухо к аппарату, включенному на самую малую громкость, она очень быстро услышала подтверждение: террористический акт, бомба, район Капучинос, один погибший.
Она заплела косичку Айноа. Расплела. Снова заплела. Через два часа они собирались поехать на обед к ее родителям, но ей надо было найти для себя какое угодно занятие, чтобы заполнить оставшееся время, успокоиться и осознать – с облегчением, с огромным облегчением, ох! – что дети с ней, что можно трогать их, слышать их голоса, а это значит, что они живы и здоровы.
Эндика, тихо сидевший рядом, ухватился за подол ее юбки – так держатся за поручень в городском автобусе. Мать отошла на несколько шагов, чтобы достать из ящика комода пакет с заколками для волос, и мальчик молча пошел следом. И так же, держась за материнскую юбку, вернулся на место.
Дверь в детскую осталась приоткрытой, и до них доносились через неравные промежутки времени едва различимые, уже угасающие всхлипывания Гильермо, теперь не такие пронзительные, скорее даже глухие. Поначалу Аранча, чтобы не волновать детей, хотела закрыть дверь. Но тотчас передумала. Пусть слышат, пусть знают, в какой стране им выпало жить.
А тем временем на кухне Гильермо произносил гневные политические речи. Проклинал национализм, который отравлял людям души и превращал многих и многих молодых басков в преступников. Гильермо перечислял виновных: лендакари со своим ядовитым языком, лицемер епископ, националисты, у которых руки по локоть в крови, а также соседи-доносчики, которые сообщают ЭТА, в котором часу будущая жертва проходит там-то и там-то. Потом Гильермо со злобой и отчаянием стал кого-то передразнивать:
– Вот здесь, кстати, живет один испанец, и вы можете прихлопнуть его без всякого труда, когда он пойдет за хлебом. У него семья? Значит, должен был сам подумать о своей семье, прежде чем лезть в члены муниципального совета. Что? Он хороший человек и в жизни мухи не обидел? Какая разница? Он ведь член происпанской партии, которая нас притесняет, и, кроме того, тут у нас идет серьезная борьба.
Иисус, Мария и Иосиф, и все это он говорит при открытом окне? Аранча решила проверить.
– Тебя услышат.
– Ну и пусть.
Окно на кухне она поскорее закрыла.
– Ты ведь не один живешь.
– Я вдруг почувствовал жгучую ненависть. Как будто крапива жалит нутро. Аранча, любовь моя, скажи мне что-нибудь, чтобы я избавился от этой ненависти, которая меня просто раздирает. Меньше всего я хотел бы кого-то ненавидеть.
– Выпусти пар, поругайся как следует, только не кричи. И за дверью нашей квартиры – тоже молчок! Договорились? Нам не нужны лишние проблемы. Мы пойдем на похороны, принесем свои соболезнования. Не позволим себе терять лицо и будем держаться достойно.
– В таком состоянии я не могу ехать к твоим родителям. Надеюсь, ты понимаешь. Поезжай одна с детьми.
– Конечно, тебе туда ехать незачем. Не хватает только, чтобы ты упомянул моего брата и ввязался в спор с матушкой – она ведь стала настоящей фанатичкой.
– Еще бы, ее бедный сынок угодил в тюрьму, а ведь он убийца, да еще из самых страшных.
– Ладно, довольно. Ты ведь обещал, что мы никогда не будем касаться этой темы в присутствии моих родителей. Наши дети имеют право навещать деда с бабкой.
Где-то в половине второго Аранча вышла из дому с принаряженными, умытыми и надушенными детьми. Айноа подошла к отцу, чтобы поцеловать его. Эндика, стоя сзади, вежливым голосом спросил:
– Ты грустишь,
– Да, сильно грущу.
– Из-за того, что случилось с Маноло?
– А ты, значит, все-таки посмотрел.
– Только одним глазком.
Гильермо обнял мальчика, обнял Аранчу и дочку, проводил всех троих до двери и посмотрел, как они спускаются по первому лестничному пролету. А когда они обернулись, послал им воздушный поцелуй.
89. Настроение в столовой
Если бы Мирен только знала. Что знала? А то, что внуки за глаза иногда называли ее “злая бабушка”. И как ни старалась Аранча, изменить их отношение не удавалось. Она понимала: в лучшем случае они, чтобы не огорчать меня, промолчат, но все равно чувства их останутся прежними.
Даже у маленькой Айноа, которой еще не исполнилось и четырех, заметна была настороженность в присутствии
С Анхелитой и Рафаэлем они вели себя совсем иначе. Отчасти потому, что те отдавали им больше времени, видели почти каждый день и имели больше возможностей развлекать внуков и показывать им свою любовь. Но еще и потому, что они по характеру были добродушные, щедрые, веселые, а Мирен обычно казалась сердитой и строгой, хотя и не со зла, а только потому, что была такой по натуре, всегда была такой – нетерпимой и резкой, не только со своими детьми и мужем, а вообще со всеми.
Что касается