Фернандо Арамбуру – Родина (страница 76)
82.
Когда Нерея сошла с поезда на вокзале Гёттингена, ей смертельно хотелось спать. День 10 октября катился к вечеру. Господи, какой дождь! Словами не описать. Там, где заканчивался крытый перрон, по земле тянулся слой тумана. Дождевые капли, разбиваясь, превращались в пар. Во всяком случае, именно такое создавалось впечатление. А вдалеке, над крышами домов и кронами деревьев, между тучами проглядывало яркое небо. Разреженный дневной свет и шум сильного ливня.
Люди? Почти никого. Не было и ее белокурого мальчика. Может, он в здании вокзала, прячется от непогоды? Нет. Или вышел на площадь? И там его не было. Наверняка уже ушел, потому что ему наскучило ждать. Она должна была приехать еще несколько часов назад, но в Бельгии железнодорожники объявили забастовку – вот уж не повезло так не повезло, – и ночной поезд сделал огромный крюк, поэтому Нерея опоздала на следующую пересадку. И вот теперь она стояла на вокзале в Гёттингене одна со своим тяжелым чемоданом, до смерти уставшая после суток, проведенных в дороге. Но она с удовольствием осмотрелась по сторонам. Очень скоро все это станет для меня родным.
Нерея знала на память адрес Клауса-Дитера. Всю дорогу тренировалась, стараясь правильно произносить название улицы и номер дома. По-немецки она умела считать до ста. Мало того, за время пути выучила по словарю длинный список слов. Двести пятьдесят пять слов, которые выбрала по своему усмотрению. Названия того и сего, около тридцати прилагательных и много глаголов. Сегодня утром и потом, сразу после обеда, несколько раз прошлась по этому списку. Кто знает, может, немецкий станет когда-нибудь основным для меня языком. Для меня и для моих детей – наполовину белокурых, двух девочек и одного мальчика. Она все спланировала/продумала и теперь улыбалась: у каждого будет один глаз карий, другой голубой. Да, а еще мальчика они назовут в честь покойного деда.
Адрес был у нее записан на клочке бумаги: Кройцбергринг, 21. Перед своей поездкой в Эдинбург Клаус-Дитер объяснил ей в письме, пестревшем милыми ошибками, что эта улица расположена прямо за университетом, если идти пешком, то есть где-то в пятнадцати минутах ходьбы от вокзала. Хорошо, а где находится университет? Кто бы знал. Дождь все лупил и лупил. Нерея чувствовала, что ни за что не сумеет произнести слово Кройцбергринг так, чтобы ее поняли. Но даже если это получится у нее более или менее сносно, как она потом поймет объяснения? Так что, вместо того чтобы просить помощи у кого-то из местных, она села в такси и показала водителю записанный на бумажке адрес.
В машине она чуть не заснула. Ей хотелось набраться впечатлений от нового для нее мира, и она смотрела в окошко на детали городского пейзажа, хотя и сквозь закрывавшую все пелену усталости. А чему тут удивляться? Ночью она не могла сомкнуть глаз, слушая перестук колес. Вагон болтало, а еще – жара, неприятное присутствие еще пяти чужих/дышащих/босых тел на спальных полках. Слава богу, ей досталась верхняя, а снизу лежал старик в майке, который через полчаса после отправления уже храпел как разбитый колокол.
Такси довезло ее до места меньше чем за пять минут. Нерея еще плохо ориентировалась в немецких марках. Чтобы не пришлось считать деньги, дала таксисту купюру в сто марок и, кажется, хотя она в этом не уверена, здорово переплатила. Иначе как объяснить излишнюю услужливость водителя, который донес ей чемодан до самого подъезда и осыпал несомненно любезными, хотя и совершенно непонятными, пожеланиями.
Нерея остановилась перед рядом почтовых ящиков, не очень чистых, кстати сказать. Вот оно: Клаус-Дитер Кирстен – написано фломастером на полоске бумаги рядом с другими именами. Она вообразила руку немецкого почтальона в тот миг, когда он бросает в металлический ящик ее письма, переполненные нежностью, тоской и одиночеством, сочиненные знойным летом в Сарагосе. Она достала из сумки флакончик духов и брызнула на себя два раза, прежде чем начать подниматься по скрипучей деревянной лестнице, ухватив чемодан обеими руками. Второй этаж, третий, четвертый. На лестничной площадке рядом с дверью у стены стояло что-то вроде невысокого стеллажа без задней стенки – пять полок, уставленных обувью. Прежде чем нажать на звонок, Нерея быстро пригладила волосы, уже готовясь к объятию и поцелую в губы.
Вскоре в глубине квартиры послышались шаги, они приближались к двери по деревянному полу. Дверь открылась. Девушка с короткими светлыми волосами посмотрела на нее не сказать чтобы враждебно, нет, но и не дружелюбно. Сначала она глянула Нерее в глаза, потом перевела взгляд на чемодан, потом снова – уже нахмурившись – уставилась в глаза. Пухленькая, с тонкими губами немка даже не пыталась с ней заговорить, не предложила войти. С самой любезной улыбкой Нерея спросила:
– Клаус-Дитер?
Девушка повторила – поправила? – имя, но уже довольно громко, обернувшись внутрь квартиры. И, не дожидаясь, пока тот, кого она звала, появится на сцене, начала что-то говорить/упрекать его на своем языке. Да, она и вправду отчитывала его. Нерея не понимала ни слова, но в то же время вроде бы и понимала. Искаженное злобой лицо, резкий голос – это язык универсальный. И тут же в прихожей возник Клаус-Дитер. Смущенный, покрасневший, серьезный, он как-то блекло и безучастно поздоровался и протянул Нерее руку для пожатия, даже не подумав выйти и обнять ее, не пригласив войти в квартиру. На ногах у него были огромные поношенные тапки. Да и шерстяной жакет с растянутыми рукавами тоже был не из тех, что могут очаровать принцессу.
И тут девушка в первый и единственный раз обратилась к Нерее. По-английски:
–
К тому времени Нерея уже поняла суть происходящего. Сначала она сказала девушке, стараясь четко произносить слова и очень спокойно:
–
Потом, не дожидаясь ответа, пристально посмотрела ему в глаза:
– Мне придется ночевать на улице?
Понятно, что ту девушку вывела из себя попытка незнакомки напрямую обратиться к ее парню на непонятном языке.
Теперь она начала кричать уже гораздо громче, угрожающе покачала пальцем и треснула Клауса-Дитера по руке, а потом с воплями удалилась куда-то в глубь квартиры. Клаус-Дитер остался один на один с Нереей. Но даже теперь он не вышел к ней, не переступил порога.
– Я жалею проблема. Ты ждешь, пожалуйста, здесь. Я звоню Вольфганг, да? Он, большая квартира, чтобы ты спать.
Медленно закрывая дверь, он повторял – нервно, униженно, приблизив лицо к щели, на своем убогом испанском, – что сейчас позвонит Вольфгангу. Нерея около минуты постояла на лестничной площадке. Смеяться тут надо или плакать? И что, черт побери, теперь делать? Из-за двери доносились голоса и рыдания девушки. Забирай его себе, красавица. Я тебе его дарю со всеми потрохами.
Она спустилась на улицу, волоча свой тяжелый чемодан, у которого хоть и есть колесики, но на лестнице толку от них никакого. Неужели все, между ними случившееся, было с самого начала основано на том, что они друг друга не понимали? Наверное, он не умел как следует объясниться, наверное, до меня что-то не дошло. Но тогда почему – и письма, и настойчивые просьбы приехать, и адрес, и дата приезда, и… Неужели он обычный мерзавец? Нет, лучше сказать так: неужели я влюбилась в такого мерзавца? И поссорилась с матерью из-за мерзавца? А вдруг мерзавка – это я сама? Ладно, а что теперь делать мне, умирающей от усталости, здесь, в чужой стране?
По-прежнему лил дождь, хотя и чуть послабее, а просвет в небе сделался шире и уже растянулся почти надо всем городом. Еще не стемнело, но дело шло к тому. Она по-английски спросила, где
У нее слипались глаза, болели ноги, ей хотелось пить. Но вот думать ни о чем не было сил. Ни о чем? Клянусь, в тот миг мне на все было наплевать. Зато я внимательно оглядывала фасады встречных домов в поисках спасительного слова. Какого? Какого-какого – слова “отель”. На одной из многочисленных улиц я его наконец увидела. Дорогой, дешевый, чистый, грязный? Ей уже было все равно. Войдя в номер, Нерея тотчас выпила целую бутылочку минеральной воды. К этому и свелся весь ее ужин. Еще не было и девяти, когда она легла спать. И сразу же заснула.
83. Не повезло
В восемь часов утра, приняв бодрящий душ, Нерея спустилась вниз на завтрак. Набирая еду в тарелку, она с благодарностью вспомнила отца. Ведь без тебя я никогда не смогла бы позволить себе всю эту роскошь. Злополучная вчерашняя история не оставила ни единой царапины у Нереи в душе. Странно, правда? Разве не полагалось ей впасть в отчаяние? Почему же у нее возникло чувство облегчения? Вывод она сделала быстро: парень, в которого она влюбилась в Сарагосе, ничего общего не имел с тем вчерашним недоумком в тапках и шерстяном жакете. Акцент, с которым тот, другой, говорил по-испански, казался ей пленительным; а тот, с которым говорил вчерашний олух, хотя и был тем же самым акцентом, вызвал у нее отвращение. И что теперь будет с ее тремя наполовину белокурыми детками? А ничего, девушка, с ними не будет, в свое время родятся какие-нибудь другие. Люди приходят в этот мир так, будто это выигрыш в лотерею. Такой-то и такой-то – добро пожаловать, поздравляем, тебе выпал шанс родиться. Человеку дается тело, дается место в материнской утробе, и наконец его рожает женщина, которую обычно называют матерью. Нерея взяла себе два круассана. Осторожно, Нерея, от счастья толстеют. Поднос, где стояли мисочки с мармеладом и разными сортами меда, выглядел очень соблазнительно.