Фернандо Арамбуру – Родина (страница 58)
Встал из-за стола. И прежде чем сын вышел из кухни, Мирен спросила, понравился ли ему обед. Горка молча пожал плечами, а она вопроса не повторила.
64. Где мой сын?
Вечером в обычный час они вчетвером ужинали на кухне. Главное блюдо – всегда одно и то же. Эта женщина просто помешалась на рыбе. То жареная, то под соусом. Рыба в понедельник, рыба во вторник – и так далее, пока сама смерть не избавит нас вообще от всяких ужинов. Правда, рыба им нравится, кому больше, кому меньше, но, как говорит Хошиан, хоть изредка можно было бы готовить и что-нибудь другое.
– Ладно тебе, в воскресенье были крокеты.
– Ага, из трески, само собой. Лучше не смеши нас.
От Мирен такие жалобы отскакивали как горох от стенки. Сначала она подала цикорий с рубленым чесноком, маслом и уксусом. Потом достала фасолевый суп, оставшийся со вчерашнего дня, и наконец поставила в центр покрытого клеенкой стола блюдо с анчоусами в сухарях. Для женщин – вода из-под крана. Отец с сыном обычно делили на двоих кувшин вина с газировкой, где, естественно, было больше газировки, чем вина.
Аранча язвительно:
– Будем надеяться, что сегодня ночью полицейские к нам не заявятся.
Мирен вздрогнула:
– Помолчи лучше, мало нам, что ли, досталось? Неужто будем теперь без конца вспоминать?
– А может, они придут, чтобы вернуть мне кассеты с фильмами и заплатить за флакон духов.
– Ага, держи карман шире.
– Я на всякий случай лягу спать одетой.
Мать шикнула на нее и велела заткнуть рот. Хошиан вступился за дочку:
– У нас теперь дома что, и разговаривать не позволяется?
Разговаривать? И это он при детях такое заявляет? При Аранче, которая воображает себя очень остроумной? Мирен, собиравшаяся пересказать за ужином тот секретный разговор, который состоялся у нее днем с Хуани, сочла за лучшее обсудить его наедине с Хошианом, после того как оба лягут в постель. Едва они остались вдвоем, она выпалила:
– Я говорила с Пачи.
– С каким еще Пачи?
– С хозяином “Аррано”. Ему, оказывается, много чего известно.
Ближе к вечеру Мирен зашла в таверну. Кто там был? Четверо-пятеро молодых ребят, не больше. Музыка громыхала так, что и глухого проняло бы. Уж не знаю, как на них не жалуются соседи. А может, и жалуются, но только у себя дома за закрытыми дверями, потому что с такими типами лучше не ссориться. Ей почудилось, что Пачи – мужик тридцати с чем-то лет, серьга в ухе – ждал ее. С чего она так решила? А с того, что, как только увидел ее на пороге, сразу сделал знак, приглашая следовать за ним в заднюю комнату.
Хошиан недовольно покачал головой:
– Не знаю, какого черта ты лезешь, куда тебя не просят.
– Ради своего сына я полезу куда сочту нужным. Ну так что, рассказывать дальше-то или нет?
В задней комнате пахло кислым вином, сыростью и плесенью. Тут еще сохранились каменные стены и балки – с той поры, когда это помещение служило коровником. Это было много лет назад. Мирен девчонкой часто бегала сюда за парным молоком.
Пачи закрыл дверь. Прежде чем Мирен успела что-то спросить, велел ей успокоиться. Она ответила, что и так спокойна. На самом деле? Нет, конечно.
– Тебе известно, куда уехал Хосе Мари? Говори сейчас же.
– Мирен, успокойся.
– Пошел ты к лешему, я уже сказала, что не надо меня успокаивать. Хосе Мари – мой сын. Разве удивительно, что я хочу знать, куда он подевался.
– Он ушел в подполье.
– Я за него рада. Ну и где оно, это ваше подполье? Если ему нельзя оттуда вылезать, я сама к нему поеду.
Никак невозможно. Теперь не то, что раньше, когда родственники на выходные отправлялись на юг Франции и везли деньги, одежду и сигареты тем, кто там скрывался. Из-за действий
Хошиан:
– Выходит, поехать к нему мы не можем.
– А я тебе о чем толкую, а?
– Тогда прав Хосечо, и теперь мы их тысячу лет не увидим.
– По словам Пачи, есть две возможности. Наш сын уедет в Мексику либо в какую-то другую страну из тех же или станет членом организации.
– По мне, так лучше бы ему убраться куда-нибудь подальше.
– Да, только вот твое мнение никого не интересует.
– Оно интересует меня самого. И я знаю, что говорю.
– Знает он… Больно умный стал, как я погляжу.
Но она не призналась – зачем? – что Пачи вдруг положил обе ладони ей на плечи. Мирен показалось, что таким манером он хотел выразить не симпатию, а признательность, отдать ей должное, словно говоря: ты по праву можешь гордиться своим сыном. И вот так, держа руки у нее на плечах, он объяснил, стараясь ее успокоить, что существуют некоторые внутренние каналы обмена письмами между членами организации и их родственниками.
– Значит, он может нам написать?
– Да, а вы, соответственно, ему.
– А отправить посылку? Скоро у него день рождения, и мне не хотелось бы, чтобы он остался без подарка.
Лежа в постели, Хошиан резко повернулся и посмотрел на нее:
– Ты ему так и сказала? Думаешь, Хосе Мари отправился в колонии?[79]
– А ты лучше помалкивай. Это мой сын. Я его родила. Или ты? Да ты и узнал об этом только на следующий день.
– Ладно, хватит языком-то молоть, заела уже меня этой историей про то, как ты родила.
– Еще бы! Я там страдаю, а ты в баре сидишь… Понятное дело, тебе не нравится, когда я об этом вспоминаю. Так вот, это мой сын, и я не желаю, чтобы с приходом зимы он мерз, не желаю и чтобы в день рождения ему взгрустнулось из-за того, что он остался без подарка.
Пачи снял руки с плеч Мирен. Сказал, чтобы ни о каких посылках она пока даже не думала; пусть спокойно возвращается домой, потому что организация не бросит своих бойцов на произвол судьбы. Повторил про гордость за них, добавил, что, если бы в Стране басков было побольше таких ребят, как Хосе Мари, мы бы уже давно стали свободным народом. И прежде чем они вышли из задней комнаты, пообещал: как только что-то появится (письмо, записка, что угодно), он сам принесет это что-то к ним домой. Потом кивнул на дверь, перед которой они стояли. И сказал:
– За этой дверью никаких разговоров у нас с тобой не будет.
А уже потом, в зале, на глазах у пяти или шести клиентов не удержался и поцеловал ее на прощанье в щеку.
Мирен Хошиану:
– Вот теперь я все тебе рассказала.
– Что все? Мы так и не знаем ни где он сейчас, ни чем занимается. Хотя тут не приходится слишком ломать голову. Можно и так легко догадаться. Никто ведь не вступает в ЭТА, чтобы ухаживать за садом.
– А мы не знаем, вступил он в ЭТА или нет. Может, поехал в Мексику. Но если и вступил, то только с одной целью – чтобы освободить Страну басков.
– Да, а еще чтобы убивать.
– Если я что и узнаю, больше ничего тебе не расскажу.
– Я не для того воспитывал своего сына, чтобы он шел убивать.
– Ты воспитывал? Кого это, интересно спросить, ты воспитывал? Никогда не видела, чтобы ты занимался детьми. Полжизни провел в своем баре, а вторую половину – на велосипеде.
– Ага, и каждый божий день, язви тебя в душу, ходил прохлаждаться на завод.
Их взгляды на одно мгновение пересеклись. Презрительные, холодные? В любом случае в них не было ни капли сердечности. Потом Мирен погасила лампу и решительно повернулась на другой бок – спиной к мужу. А тот в темноте сказал, что:
– Будь я лет на двадцать моложе, завтра же утром отправился бы искать его, задал бы ему хорошую трепку и приволок обратно домой.
Мирен ничего не ответила, на этом их разговор и закончился.
65. Благословение