Фернандо Арамбуру – Родина (страница 54)
– Хочешь еще?
Он ответил, что лучше ночью. Они постояли не двигаясь, молча, минуту, две, и каждый мог погрузиться в свои фантазии, в свои мысли, пока член Шавьера постепенно не обмяк и не выскользнул из своего жаркого прибежища.
– Пойдем обедать?
И они пошли. Куда? Немного побродили по улицам. В одну сторону, потом в другую, и как-то само собой получилось, что оказались на площади Навона. Фонтан со статуями, которые Арансасу показались ужасными, роскошное весеннее солнце, группа монашек, цепочкой вышедших из церкви, напротив – магазин книг на испанском языке, куда они решили зайти, когда утолят голод или, скажем, завтра.
Постояли на углу площади, потом двинулись в сторону реки и остановились у какого-то ресторана. Сюда мы и пойдем, хороший он или плохой, дорогой или дешевый, потому что сил больше нет, так есть хочется. Салат, ньокки и рыба, которая оказалась неплохой, но и не такой, чтобы визжать от восторга.
– И никаких жалоб, договорились? Ты только подумай, как нам повезло с погодой, – сказала она.
– А эту дораду, надеюсь, ее выловили не в фонтане? По-моему, она попахивает ногами тех скульптур.
– Шавьер, ради бога, тебя могут услышать.
– Тут итальянцы. Они нас не понимают.
– Нас все понимают. Если хочешь что-то обругать, говори по-баскски.
Они чокнулись бокалами
– За наше свадебное путешествие.
– Лучше помолчи, милый. Не торопи события.
Прошло меньше двух месяцев после ее развода с мужем. Уф! Ей было невыносимо говорить о своей прошлой семейной жизни. Но с другой стороны, трудно было – или невозможно? – стереть из памяти те восемь ужасных лет. Ее муж был офтальмологом, и они с Шавьером часто сталкивались в коридорах больницы, в лифте или на служебной стоянке. А еще на стадионе “Аноэта”, так как оба были членами клуба “Реал Сосьедад”, и на трибуне их места разделяло не больше десяти метров. Шавьер старался встречаться с ним пореже. Почему? Дело в том, что его мучила одна вещь. Офтальмолог уже после развода узнал об их с Арансасу романе и как-то сказал Шавьеру в больничном кафе, что о ней надо заботиться, не оставлять одну, и тогда же объяснил, что считает ее женщиной очаровательной, но совсем безвольной.
– Будь с ней побережней.
Кто его просил вмешиваться? Хотя тут уж ничего не попишешь, мы ведь обычно стараемся избегать ссор, а особенно с коллегами по работе, всегда лучше вести себя дипломатично и промолчать. Поэтому Шавьер всего лишь изобразил на лице понимание, хотя и глядел в этот миг в сторону официантки: получите, пожалуйста. Он даже не допил свой кофе с молоком и собрался распрощаться, уже рот приоткрыл, чтобы сказать “пока”, но офтальмолог его опередил:
– Я желаю вам большого счастья. От всего сердца. Хотя это будет непросто. И я знаю это по собственному опыту.
Вечером Шавьер рассказал об их разговоре Арансасу, и она всплакнула, потому что была уверена, что слова ее бывшего мужа могут подействовать как сглаз.
– Хотя ты, наверное, и думаешь, что я преувеличиваю.
Он в первый раз видел, как она плачет. Красивая, сдержанная, чуткая, умеющая грустить как-то очень изысканно. Тридцать семь лет, на три года старше его самого. Он как зачарованный смотрел на ее мокрые глаза. Обнял, желая утешить и наслаждаясь исходящим от нее душистым теплом, потом потерся щекой о распущенные черные волосы и поцеловал мягко и нежно в губы. Была своя прелесть в том, как она уголком платка старалась вытереть глаза так, чтобы не размазать тени на веках. Хотя, пожалуй, в этом жесте присутствовало немного бездумного кокетства, но был и настоящий страх. Не знаю, может, теперь преувеличиваю я сам. Но страх точно был, и страх глубокий, который засел где-то внутри, как глухая/неопределенная боль, которая не переставала из-за этого быть изматывающей. Страх, что она не годится для настоящих и прочных любовных отношений, – а ведь это была ее последняя попытка, как она призналась ему в один субботний вечер, когда они гуляли, прежде чем пойти на какую-то комедию в “Театро принсипаль”.
– Ты в моей жизни безусловно последний. Тут у меня нет ни малейших сомнений. Если из наших отношений ничего путного не выйдет, эта несчастная дама больше никогда не влюбится – даже чуть-чуть. Я погашу свет навсегда.
Именно во время того их разговора у Арансасу возникла мысль о путешествии:
– Давай уедем на несколько дней куда-нибудь подальше – от нашей работы и от всех наших знакомых. На три-четыре дня, когда мы будем вдвоем, двадцать четыре часа в сутки. Под конец мы поймем, до какого предела готовы дойти, подходим ли друг для друга и хотим ли, чтобы наши отношения сводились не к одному сексу. Как тебе эта идея? Только уговор – расходы пополам.
Они отправились в театр. А уже после спектакля, в дверях, она сказала про стеклянную нить. Призналась в своем страхе. В тридцать семь лет она чувствовала себя увядшим цветком. Что она может ему предложить? Любовь – это конечно. Но если Шавьер рассчитывал на что-нибудь еще (завести детей, например), он вряд ли будет счастлив рядом с ней. Этот страх отравлял ей жизнь, не оставлял ее и в Риме. Да, она чувствовала его и там. Где? На дорожке, которая тянулась вдоль Тибра. Они сели рядом на каменный парапет, похожий на бесконечную скамейку. Это было сразу после обеда. В лицо им светило солнце. Внизу спокойно текла мутная река. Вдруг валявшийся у ног камешек натолкнул Шавьера на злосчастную/ребячливую мысль:
– Если сумею добросить камень до того берега, значит, никто и ничто не сможет нас разлучить.
– Оставь, ради бога. Лучше не испытывать судьбу.
– Ты не веришь в мои силы?
– Верю, но река слишком широкая.
Он снял куртку. И грудь и плечи у него были мощными, но молодость уже миновала. Неужели он не понимает? Шавьер взял камень – а ведь во всем остальном он человек очень рассудительный, уравновешенный, каким и должен быть настоящий врач, – разбежался и что было сил швырнул его, испытывая истинно мужское желание произвести впечатление на свою даму. Камень с огромной скоростью прочертил дугу в прозрачном предвечернем воздухе. Оба следили взглядом за его полетом. Но превратившийся в едва заметную черную точку снаряд вдруг пошел вниз и – хлюп! – упал в воду.
– Ладно, это была всего лишь игра.
Потом они направились в Сикстинскую капеллу.
60. Врачам – врачихи
Чато уже совсем было собрался устроить себе сиесту и на все расспросы жены отвечал, что с этой женщиной они только-только познакомились и поэтому он не успел составить о ней определенного мнения. Но Биттори – мрачная, упрямая, все еще в фартуке – твердила свое: врачам – врачихи, санитарам – санитарки. Потом она презрительно оттопырила губу и дернула шеей, словно кого-то изображая:
– Тоже мне, нашел себе пару. Господи помилуй, она же старше его на три года. Неужто этому птенчику понадобилась вторая мамаша? Или что там еще?
– Да ладно тебе, успокойся.
– Нет, ты скажи, права я или нет?
– Подожди, не дай бог, сын тебя услышит, тогда узнаешь.
– А я только с тобой делюсь. И Шавьеру о наших разговорах знать незачем.
Те двое ушли всего несколько минут назад, ушли, взявшись за руки. Это в их-то годы! Счастливая парочка. Люди в поселке просто со смеху помрут. Воскресенье, пасмурно. “Реал” играет в пять. После окончания матча она опять к нему пристанет – вернее, закинет удочку и будет тянуть леску, пока не вытащит рыбу из воды и не бросит в корзину.
Биттори настежь распахнула балконную дверь:
– Прямо дышать нечем. Только не говори, что я опять преувеличиваю. Даже бульон пропах ее духами.
– Ну а я ничего такого не заметил. Но ты же не станешь отрицать, что она красивая.
– Много ты в этом понимаешь! Ладно, иди в постель, и пусть тебе приснятся твои грузовики.
На самом деле они могли бы спокойно пойти вчетвером в ресторан. И Чато сразу это предложил. Хотя вовсе не хотел вмешиваться, куда его не просят. Вскоре и Шавьер по телефону высказал ту же мысль – послушавшись, надо добавить, совета Арансасу, которая считала, что знакомиться им лучше “на нейтральной территории”. Как отец, так и сын были готовы взять на себя все расходы, но Биттори и слышать ни о каком ресторане не желала. Почему? А потому, что в ресторане, с ее точки зрения, все люди ведут себя не так, как им свойственно, и лучше всего знакомиться с новым человеком в домашней обстановке.
Чато:
– Хочешь полдня провозиться на кухне?
– Ну и что? Когда ты повел меня к своим родителям, твоя мать тоже приготовила обед. Гороховый суп и жареную курицу. Как сейчас помню. А потом я помогла ей убрать со стола. А эта барыня даже не подумала предложить мне свою помощь. Она ведь такая изысканная, так умело накрашена и все такое прочее, хотя прекрасно видела, что я собираю посуду, да только и пальцем не шевельнула. Вот такое воспитание!