Фернандо Арамбуру – Родина (страница 107)

– Возблагодари святого Игнатия, что вперед села Каталина.

– Да уж, выходит, мой ангел-хранитель оказался ловчее, чем ее.

Альфонсо, ведя машину, никому рта не давал раскрыть. Он нахваливал своего сына, который в тюрьме много занимается спортом и даже начал учить английский. Только вот, на беду, говорить с ним приходится с одного бока, потому что другим ухом он почти не слышит. Альфонсо нажал на газ, обгоняя грузовик, и добавил:

– Его сильно избили, когда задерживали.

Мирен время от времени вставляла свое слово:

– И вы что, жалобу не подавали?

– Да кто тут будет обращать внимание на жалобы… Наши дети попали в лапы государства.

– Моего Хосе Мари тоже били. Целой кучей навалились. Он ведь такой сильный и большой, что в одиночку к нему никто бы не сунулся.

Хошиан, грустный и погруженный в свои мысли, как всегда после встречи с Хосе Мари (ну, сын, пока, всего тебе доброго), казалось, не прислушивался к разговору и смотрел в окошко. Но что-то все-таки до него доходило.

Они успели проехать довольно большой отрезок пути, и теперь уже Хошиан незаметно пихнул Мирен в бок, чтобы думала, прежде чем говорить. К концу дня они пересекали провинцию Теруэль. Безлюдные поля, пятна снега, горная цепь вдали, почти поглощенная мраком, и жуткий холод снаружи. Вдруг Каталина по наивности своей решила пуститься в откровения. Видно, посчитала, что между ними установились достаточно доверительные отношения, хотя ничего подобного на самом деле не было. Или она просто не представляла себе, до какой крайности может довести Мирен политико-патриотическая лихорадка.

Боевикам, сидящим в тюрьме в Пикассенте, передали приказ объявить голодовку. Появился адвокат и сказал: голодовка. Хосе Мари, который как в этом, так и в других вопросах проявлял предельную требовательность, следил за поведением товарищей. Кремень человек. Чем Мирен откровенно гордилась и потом в поселке рассказывала, что ее Хосе Мари никому не согнуть.

В ответ Каталина сообщила, что им разрешили взять с собой в комнату для свиданий пакет кексов, которые она сама испекла дома. Вообще-то, все зависит от того, как отнесется к тебе тюремный персонал: то разрешают пронести еду, то нет, однажды, было дело, им запретили, а сейчас – пожалуйста.

– И он их все съел у нас на глазах.

Мирен взорвалась:

– Неужели не понятно, почему они разрешили тебе пронести кексы? Знают, что заключенные объявили голодовку, а если кто-то ее прервет, начнутся раздоры.

– Да ладно тебе, никто ведь не узнает.

– Но я-то узнала. Голодовка имеет смысл, когда ее либо держат все, либо не держит никто.

Однако больше Мирен ничего не добавила, потому что как раз в этот миг получила тычок в бок от мужа. В машине тотчас повисло напряженное молчание, и Альфонсо воспользовался случаем, чтобы поставить кассету с сарсуэлой, но не с той, что вчера, хотя и в том же духе, так что их ожидало много километров испанской музыки. Говорилось там, скажем, про касторку и ее чудодейственный эффект. Особенно если принимать ее в капсулях.

Тут-то это и случилось. Как именно? Мирен не помнит. Хошиан, занятый своими печалями и размышлениями, клевал носом, сложив руки на груди. Он как будто ничего и не заметил. Проснулся от того, что Альфонсо громко выругался, а следом завизжала Каталина. Что такое? Машина съехала в кювет. Мирен выбралась первой. Дверца со стороны Хошиана не открывалась. А те двое, что сидели впереди, молчали. Исполнитель сарсуэлы – тоже.

Мирен, стоя снаружи, тянула Хошиана:

– Давай-давай выходи.

Она вытащила его за руку, и они тотчас почувствовали укусы холода. Хошиан спросил жену, цела ли она.

– Цела-цела. Теперь надо этих вытаскивать.

Вокруг ни души. Чистое небо, усеянное первыми звездами, обещало холодную ночь. Они поспешили на помощь к Альфонсо. Тут они справились легко. С его стороны не осталось даже двери. Так что Хошиан просто схватил его под мышки и вытащил из кресла. Все лицо у Альфонсо было залито кровью. Хошиан попытался было уложить его на каменистую землю, но этого не понадобилось. Раны не были серьезными. Во всяком случае, так утверждал сам Альфонсо. Порез на лбу и еще один на голове, из-за которого седые волосы окрасились в красный цвет. Вот и все. Он боялся за жену. Каталина по-прежнему сидела молча, склонив голову на плечо. Мирен безуспешно пыталась открыть дверцу с ее стороны.

– Идите сюда. Может, у вас получится.

И Хошиан, работавший у печи в плавильном цеху – мозолистые ладони, крепкие руки, – прибежал и стал тянуть за ручку – мать твою так и разэдак! – сжав зубы и уперев ногу в какой-то выступ на помятом кузове, пока не открыл/выдрал чертову дверь. Он не увидел у Каталины никаких ран, крови тоже – ох, до чего хорошо пахло от этой женщины! – но она все время повторяла шепотом, жалобно, словно в предсмертном бреду:

– Мои ноги, мои ноги…

Между тем Мирен, выйдя на середину шоссе, остановила белый фургон, который ехал в противоположном направлении. Водитель предложил отвезти раненую женщину в Теруэль и помог осторожно уложить ее на пустое место среди груза, но рядом с ней мог поместиться только Альфонсо, который намотал себе на голову свитер на манер тюрбана, чтобы остановить кровь. Фургон быстро исчез в почти уже полном мраке. Мирен и Хошиан достали из багажника свои вещи, а также вещи Альфонсо и Каталины – на всякий случай, как бы кто не украл.

– Ты видел ноги Каталины?

– Обе сломаны. Сразу понятно, тут и врачом быть не нужно.

– Ей остается только молить Бога, чтобы в больнице сделали все как следует.

Теперь в этом неприютном месте воцарилась полная тишина. Мирен с Хошианом поспешно натянули на себя еще какую-то одежду. Ужас до чего холодно, и как теперь быть? Они понятия не имели, где находятся. Между Теруэлем и Сарагосой – это точно. Не было видно ни домов, ни огней, ни дорожных знаков. И никакого укрытия среди этой пустыни – ну, не знаю, ни какой-нибудь пастушеской хижины или хотя бы кучки деревьев, где можно было бы спрятаться от холодного ветра.

Мирен:

– А ты-то сам точно ничего себе не повредил? Скажи правду.

– Да нет же, черт возьми, нет.

– А вон сколько крови.

– Это кровь Альфонсо.

– Намотай что-нибудь на шею, а то простудишься. Вообще-то, такое случается, только когда человек отвлекается и не смотрит на дорогу.

– Лучше не заводись. Надо бы известить гражданскую гвардию.

– Да я лучше умру, чем буду о чем-то разговаривать с палачами моего сына.

– Тогда что прикажешь нам делать?

– Думай сам.

Мирен вспомнила, что вроде бы недавно они проезжали мимо какой-то деревни, но не была в этом твердо уверена. Хошиан никакой деревни не заметил, так как был сильно расстроен. Лучше всего остановить машину. Вскоре появилась одна с зажженными фарами. Знаков подавать они не стали, будучи уверенными, что водитель и так все поймет, увидев рядом разбитый автомобиль. Но он не остановился.

– А чего ему останавливаться, если ты не машешь руками?

– Раз ты такая умная, сама и махала бы.

Вторая машина, появившаяся через пару минут, остановилась. Вы не ранены? Они, дрожа от холода, сказали, что нет. Водитель сообщил, что едет в Каламочу, свой родной поселок, это здесь недалеко, и, если они хотят, он их туда отвезет. И отвез. Сказал, что зовут его Паскуаль. Пятьдесят лет с хвостиком, огромное пузо, любитель поговорить: еще до третьего поворота он успел рассказать им и про свою сердечную аритмию, и про свой диабет.

– А это все еще провинция Теруэль?

– Да, сеньора.

– Значит, до дому мы сегодня не доберемся.

– Это уж вряд ли. Последний автобус в Сарагосу давно прошел.

Мирен подробно рассказала ему и откуда они приехали, и с кем, и что с ними случилось.

– В отпуск ездили?

– Да, в Бенидорм.

Мужчина еще раньше увидел пятна крови на одежде Хошиана. Их было невозможно не увидеть. И еще раз спросил, не ранен ли тот. Хошиан объяснил, что кровь не его. Паскуаль, говоривший с заметным арагонским акцентом, как только показались первые дома Каламочи, предложил:

– А почему бы вам не заехать ко мне? Дети у меня в Сарагосе, старший работает в банке, двое других учатся в университете, а дочка в Париже, замужем за французским музыкантом. Прекрасный человек. Воспитанный такой, спокойный. Правда, ни слова не говорит по-испански, но мы отлично друг друга понимаем. Так вот, хотите верьте, хотите нет, но в моем доме можно целый полк разместить. Отдохнете, смоете кровь, а утром я спокойно отвезу вас на вокзал в Сарагосу, мне туда по-любому надо будет ехать. Я вдовец и живу, как уже сказал, один в большом пустом доме.

Он приготовил для них плотный ужин, отвел в комнату с деревянными балками, где стояла кровать, покрытая холодными и тяжелыми простынями, а рано утром после завтрака заботливо и весело отвез на машине в Сарагосу. Мирен и Хошиан хотели заплатить ему. Он наотрез отказался взять деньги. Они настаивали – но как-то неуклюже, смущенно. Паскуаль на это ответил, обхватив руками живот, что даже знаменитое арагонское упрямство ни в какое сравнение не идет с его собственным. По дороге он хвалил басков. Благородный и работящий народ. Плохо только, что ЭТА устраивает свои теракты. Они распрощались у вокзала Портильо. Было воскресенье, и дул жутко холодный северный ветер. На следующий день Мирен отправилась на почту в Сан-Себастьян. Она же не совсем спятила, чтобы делать это у себя в поселке. Зачем кому-то знать, что у нее появились дела с человеком из провинции Теруэль? В коробку она положила килограмм черной толосской фасоли, хорошо завернутую в полиэтилен банку хильд, круг сыра из Идиасабаля в вакуумной упаковке – а больше ничего уже и не влезло.