Фернандо Арамбуру – Родина (страница 103)

И тогда вновь принятая на службу Селесте нагнулась, чтобы собрать фрукты и вытереть с пола яичную жижу. Но Мирен остановила ее:

– Ладно тебе, ладно, лучше вези эту на улицу, а остальным я сама займусь.

И Селесте повезла Аранчу на прогулку? Не теряя ни секунды. На площадь? Самой короткой дорогой, но под конец все-таки свернула. Почему? Там нет пандуса, поэтому надо сделать небольшой круг, чтобы подняться в горку по тротуару, вдоль домов. Как только они одолели подъем, по асфальту толкать коляску стало заметно легче.

Биттори ждала на обычном месте. И, едва завидев их, вместо приветствия чем-то замахала – листком бумаги? обрывком листа? Издалека это могло показаться носовым платком. Но нет. К тому же по выражению ее лица было понятно, что в руке она держит что-то хорошее. Они подъехали. Аранча подставила щеку, и Биттори чмокнула ее, не забыв при этом отметить, как та хорошо выглядит – и цвет лица просто замечательный. Биттори очень ласково провела рукой по коротким волосам Аранчи:

– Я думала, вы уж не появитесь.

– Дома вышла неожиданная задержка, – поспешила объяснить Селесте.

Аранча, нахмурившись, написала на айпэде: “Скажи ей правду”. И тогда Селесте позволила себе забыть о привычной для нее вежливости и сдержанности:

– Мирен отругала меня и уволила, но потом опять приняла. И очень мне было неприятно все это. Ей не нравится, что вы с Аранчей встречаетесь.

Аранча кивком головы подтверждала каждое слово сиделки, как будто говорила: да, точно, именно так оно и было. А бумага в руках Биттори, когда та ее развернула, оказалась тетрадным листом в клеточку – вторым письмом Хосе Мари. И это письмо оказалось совсем не таким, как первое – мрачное, написанное несгибаемым борцом, обиженным, злым, упрямым и…

Аранча с заметным нетерпением протянула руку – ту, которую только и могла протянуть, – ей хотелось поскорее прочитать письмо брата. И она прочитала его, покачивая головой. С огорчением? Скорее с ласковым одобрением и по-родственному мягким упреком: этот дурачок выбрал правильный путь, но до цели ему осталось пройти еще порядочное расстояние. Она вернула листок Биттори. Потом отстукала твердым пальцем на айпэде: “Он чертовски растерялся и совсем пал духом, но ты не беспокойся. Я заставлю его попросить прощения”.

– Он тут говорит, чтобы я больше ему не писала. А ты как думаешь?

Аранча с улыбкой ответила: “Рыбка заглотнула крючок. Теперь осталось вытащить ее на берег”.

Биттори была не сильна по части толкования метафор, поэтому попросила пояснений. “Ты должна опять ему написать. И я тоже напишу”. После этого Аранча сразу же попросила, чтобы Биттори обвезла ее на коляске вокруг церкви, и напечатала приказание Селесте: “А ты подожди здесь”. Биттори просьба удивила и даже немного испугала. Она догадывалась, что задумала Аранча. Это была провокация. Более того – вызов. Когда об их прогулке узнает Мирен – а она узнает, потому что в их поселке ничего нельзя утаить, – скандал разгорится нешуточный!

Биттори стала толкать коляску вперед под густыми ветвями росших на площади лип и направилась прямиком к стене для игры в пелоту, которую еще несколько лет назад покрывали лозунги в поддержку ЭТА, а также левацкая символика. Теперь стена была выкрашена в ровный зеленый цвет. После того как прекратились теракты, мэрия велела покрасить стены, потому что пришла пора перевернуть эту страницу и подумать о будущем, показав, что нет больше ни победителей, ни побежденных. Биттори с коляской шла вокруг церкви очень медленно, и не столько потому, что хотела быть замеченной – в любом случае народу в такой ранний час было мало, – а главным образом потому, что к Биттори возвращалась боль. Боль с каждой минутой усиливалась, терпеть ее не было мочи, и Биттори уже теряла контроль над собой, когда наконец смогла передать коляску Селесте.

Потом она простилась с ними, подождала, пока они скроются из виду, и стала спускаться по лестнице, ухватившись за перила, но, спустившись, прошла не больше тридцати – сорока метров. Ей пришлось сесть прямо на пыльные плиты, потом лечь, и, пока кто-то, какие-то прохожие, суетились вокруг нее, она услышала/узнала сердитый голос Мирен в нескольких шагах от себя:

– Оставь мою дочь в покое.

Второй раз Мирен этого не повторила. И вообще ничего больше не добавила. А Биттори, когда через несколько минут стала приходить в себя, уже не была уверена, на самом ли деле слышала эти слова или они ей только пригрезились.

108. Медицинское заключение

Нерея позвонила брату, чтобы сообщить, что его имя появилось в газете.

– В какой именно?

– В “Эгине”. Они пишут, что ты был тем врачом, который осматривал боевика ЭТА, арестованного накануне. Пишут, что, согласно твоему заключению, к нему, скорее всего, применялись пытки.

– Я никому не давал интервью – и уж тем более этой газетенке.

Мое заключение? Скорее всего, применялись пытки? В голове у него все это никак не укладывалось. Было девять часов утра. Он поздно лег спать. Насколько поздно? Ну, он уже не помнит. Между тремя и четырьмя ночи. И то только потому, что выпил весь коньяк, иначе просидел бы перед компьютером до рассвета. Сухость во рту, и немного болит голова. А спать хочется? Наверняка захочется днем в больнице.

Он вышел, чтобы купить газету. Даже не позавтракал. По правде говоря, звонок Нереи вытащил его из постели. Обычно он покупал газеты и журналы в ближайшей от дома книжной лавке. Не каждый день, но часто. “Диарио баско”, иногда “Паис”. А когда случается что-то особенно важное, и ту и другую.

Он уже несколько лет был знаком с продавцом. И теперь ему было неудобно просить у него “Эгин”. Продавец, всю свою жизнь бывший социалистом, обычно называл “Эгин” крикливым листком. И Шавьер перенял у него это определение.

В нескольких метрах от книжной лавки он остановился. Нет, туда я не пойду. А так как утро было жарким, дул южный ветер и небо сияло, Шавьер прогулочным шагом дошел до киоска на проспекте. Прочитав нужную заметку, швырнул газету в урну и заглянул в ближайший кафетерий, чтобы позавтракать.

Ложь, что он сделал какое-то заявление.

Террорист, двадцать три года, в прошлый понедельник явился в больницу на собственных ногах под охраной нескольких гвардейцев. Жаловался на сильные боли в боку. Шел согнувшись с гримасой боли на лице, а также испытывал боль в груди при вдохе. Капитан знаком дал понять Шавьеру, что хочет переговорить с ним наедине.

– Послушайте, доктор, не обращайте внимания на то, что вам скажет этот тип. Он убийца. Он оказал сопротивление при задержании, и пришлось применить к нему силу. С такими по-хорошему не получается. Сами знаете, насколько они опасны.

Он сослался еще и на то, что террорист в момент задержания был вооружен, а кроме того, все боевики получили инструкции от своих главарей: непременно заявлять, будто их пытали. А что Шавьер? Он молчал. Знал бы этот гвардеец, чей я сын. Врач смотрел ему в глаза, пока тот не сказал все, что хотел. И тогда – спокойно? нет, скорее невозмутимо – развернулся и вошел в кабинет, где его ждал пациент.

– Доктор, меня пытали. Очень болит вот тут. Наверняка что-то сломано.

Знал бы этот парень, как люди из его банды поступили с моим отцом. В голове у меня словно пронесся ураган. Потому что я, понятное дело, не каменный. И Нерея на другом конце телефонного провода сказала, что понимает его и не знает, как бы сама поступила на месте брата, наверное, точно так же.

Он видел перед собой больного. Вот кем был для Шавьера парень, чье тело требовало врачебной помощи. А что успели натворить это тело, эти лицо, грудь, руки и ноги, доктора не касается. Сейчас не касается. А когда он сделает свое дело – или через несколько часов после того, как сделает, или завтра, – этот вопрос наверняка живо его заинтересует. Более того: лишит сна.

За открытой дверью были слышны голоса и шаги гвардейцев. Шавьер спросил того, кто был ближе других, нельзя ли закрыть дверь. Из коридора ответили, что нет, нельзя. Вполне вежливо, надо сказать, ответили. Судя по всему, белый халат внушал им уважение.

– Поймите нас правильно, мы не должны спускать с него глаз.

Как только Шавьер увидел пациента голым до пояса, любые соображения личного порядка отодвинулись на задний план. Раздеться больному помогали две медсестры. Сам он этого сделать не мог. Оставили его в одних трусах. Террориста, боевика ЭТА и, вне всякого сомнения, убийцу. Так Шавьер думает сейчас. А в тот миг он думал только о том, что должен как следует выполнить свою работу.

Нерея:

– Черт тебя побери, Шавьер, ну и выдержка у тебя.

– Зря ты так думаешь. Я всего лишь выполняю свои обязанности. За это мне и платят.

Синяк под глазом у террориста подготовил Шавьера к тому, с какими травмами и повреждениями ему придется иметь дело. Когда боевик остался совсем голым – а в конце концов пришлось снять и трусы, – на теле обнаружилось множество ушибов. По левому боку тянулась огромная опухоль – от верхней части лопатки до бедра, что сразу заставляло заподозрить серьезное внутреннее повреждение. Происхождение? Шавьеру не вменялось в обязанность выяснять это, хотя только слепой не догадался бы, откуда взялись болячки и ссадины на коленях и лодыжках. Доктор велел незамедлительно отправить больного в центр интенсивной терапии.