Фердинанд Сере – Средневековье и Ренессанс. Том 2 (страница 5)

Перечисление сочинений, оставленных Альбертом Великим или опубликованных под его именем, занимает не менее двенадцати страниц in-folio в «Библиотеке» Кетелера и Эшара. Его современники назвали его «доктором универсальным», и по праву; из всех проблем, которые в его время принадлежали к области науки, нет ни одной, которую он не затронул бы в двадцати одном томе in-folio, составляющих собрание его «Сочинений». Его часто причисляли к реалистам; его плохо понимали. Реалисты умножают сущности без необходимости; все, что их интеллект постигает, тут же превращается их воображением в столько же сущностей рода субстанции, и таким образом они населяют вымышленными существами архетипический мир, вселенную, мысль. Однако схоластический спор до этого дня велся главным образом об универсалиях in re, другими словами, о родах, видах, рассматриваемых реалистами как субстанции, реальные субъекты, а номиналистами – как существенные модусы, способы бытия, присущие субстанции истинных субъектов, то есть индивидов. Что же! По этому вопросу Альберт Великий без всяких оговорок выражает мнение, исповедуемое Абеляром. И это заявление находится не в отдельной фразе: на каждой странице его комментариев к перипатетической логике, физике и метафизике та же проблема возникает вновь, и она решается в тех же выражениях: Singularia sola sunt ens ratum in natura (Только единичные суть твердое сущее в природе). Альберта Великого, следовательно, следует причислить к номиналистам. Он действительно таков, когда речь идет об определении вещей, находящихся в конечном акте, вещей, которые являются объектом эмпирического исследования, изучения, существ, совокупность которых образует то, что мы называем этой вселенной. Речь идет об универсалии ante rem? Он очень плохо обращается с сущностями платоновского мира и утверждает, что не понимает идеи, действительно, реально отделенной от интеллекта, который ее образовал. Наконец, он излагает свою доктрину об универсалии post rem таким образом, что кажется на первый взгляд безупречным. Однако следует заметить: выводы Альберта, какими бы номиналистическими они ни были, все же оставляют обильную почву для спора. По всем пунктам дебатов, занимавших двенадцатый век, он высказывается за Абеляра против Гильома из Шампо и против Бернара Шартрского; но, поскольку его слушатели не осмелятся после него апеллировать против этого приговора, они постараются истолковать его термины в пользу нового реализма, менее слепого и грубого, чем старый. В «Сочинениях» Альберта Великого можно привести некоторое число пассажей, благоприятствующих такому толкованию. Скажем же, что он был номиналистом во всех своих ответах на вопросы, волновавшие его время, и что он остановился колеблясь, неуверенно, страшась требований логики перед проблемами, которые должны служить последним оплотом преобразованного реализма. Каковы эти проблемы, мы сейчас узнаем, говоря о святом Фоме.

Родившийся около 1227 года в городе или на территории Аквино, святой Фома имел своими первыми учителями монахов Монте-Кассино. В тринадцать лет он завершил в Неаполе свои литературные занятия, когда монахи-проповедники этого города убедили его оставить мир и принять одежду их ордена. Поскольку он происходил из знатной, богатой, могущественной семьи и, как казалось его матери, его братьям, должен был добавить новую славу блеску их имени на гражданском поприще, все средства, даже самые преступные, были употреблены, чтобы вырвать его из рук монахов Святого Доминика; но это не удалось: он верил, что услышал голос Бога, призывающий его на служение Церкви, и не мог, как он говорил, удержаться от повиновения этому приказу. В 1244 году он произнес обеты и был отправлен своими начальниками сначала в Париж, затем в Кёльн, где его учителем стал Альберт Великий. Рассказывают, что взгляд его был затуманен густым облаком, что он мало говорил, что охотно избегал своих соучеников, не принимая никакого участия в их развлечениях, поглощенный в течение всего дня одинокими размышлениями. В конце концов решили, что он возвышен только своим происхождением, и его товарищи со смехом называли его «сицилийским немым быком». Его учитель Альберт, сам не зная, что об этом думать, воспользовался случаем большого собрания, чтобы расспросить его о ряде весьма запутанных вопросов. Ученик ответил с такой поразительной проницательностью, что Альберт был охвачен той редкой и божественной радостью, которую испытывают превосходные люди, когда встречают другого человека, который должен сравняться с ними или превзойти их; он взволнованно повернулся к находившейся там молодежи и сказал им: «Мы зовем святого Фому немым быком, но однажды рев его доктрины раздастся по всему миру». Так рассказывает эту историю г-н Лакоордер, вслед за анналистами ордена Святого Доминика. Мы видим, как святой Фома возвращается в Париж в 1245 году, покидает этот город в 1248-м, чтобы снова отправиться в Кёльн вслед за своим учителем, пробыть там четыре года; вернуться в коллеж Сен-Жак, завершить свои теологические занятия, комментировать «Сентенции» Петра Ломбардского, получить знаки докторского достоинства и, наконец, занять кафедру в Университете. Святой Фома, таким образом, по праву считается принадлежащим к Парижской школе. Добавим, что он охотно принял бы эту школу за вторую родину, если бы приказы пап и настояния короля Неаполя Карла Анжуйского не вызывали его так часто за горы. Он направлялся в 1274 году на Второй Лионский собор, когда был вынужден из-за сильных страданий прервать свое путешествие. Принятый у цистерцианских братьев Фосса-Нуова близ Террачины, он умер в их доме 7 марта на сорок девятом году жизни.

Брат Фома Аквинский, умирая, оставил самую блестящую славу: Парижская школа поспешила провозгласить его вторым Августином, доктором докторов, ангелом школы, ангельским доктором. Его публичные лекции имели такой успех, что он мог видеть, как все его выводы принимаются молодежью как последнее слово науки. Didicit omnes qui Thomam intelligit, nec totum Thomam intelligit qui omnes didicit («Познал всех, кто постиг Фому, и не постиг всего Фомы тот, кто познает всех»): это в середине семнадцатого века отец Лаббе воздавал этот восторженный хвалебный гимн гению святого Фомы; в тринадцатом же его приняли как другого пророка. Чтобы составить себе представление об этом огромном успехе, достаточно пробежать несколько страниц его главного труда, «Суммы теологии»; там сразу узнается то, что отличает святого Фому от всех учителей его времени. Этим несомненным превосходством он обязан своему методу; именно он привел его к последним следствиям проблем; с его помощью он внес порядок в свои мнения, свои суждения; именно он дал ему ту поистине докторскую уверенность, которая требует согласия слушателя. С тринадцатого века не было другой теологии, кроме теологии святого Фомы: всякий, кто пытался отклониться от решений, предложенных этим великим доктором, делал шаг к ереси; всякий, кто просто хотел поместить новое слово в один из выводов «Суммы», чтобы сделать его более ясным или остроумным, становился подозрительным для Церкви и подвергался осуждению. Поскольку в школе всегда пользовались большей независимостью, философия святого Фомы не имела той же судьбы; она не остановила естественного хода вещей, не подавила дух исследования, и, как хорошо известно, область науки значительно расширилась с тех пор, как этот знаменитый доктор покинул свою кафедру. Однако не следует недооценивать влияние, которое схоластическая традиция все еще оказывает на многие умы, без их ведома, и эта традиция исходит от святого Фомы.

Высказавшись против реалистов, Альберт Великий задел францисканцев, которые не желали слышать, как оспаривают их первого доктора, Александра Гэльского. Это стало причиной ссоры между монахами, вступившими под знамя святого Франциска, и теми, кто носил отличительные знаки святого Доминика. Святой Фома, полный уважения к своему учителю и ревности к своему ордену, без колебания вступил в лагерь номиналистов. Его там преследовали; он сумел очень хорошо защищаться и энергично отражать все нападки, которые на него предпринимались. Мы можем, следовательно, пренебречь деталями его решений о родах, видах, универсалиях со стороны вещей: это решения Альберта Великого. Но вот возникают другие вопросы. Альберт Великий был склонен, в силу склада своего ума, к изучению природных вещей; святой Фома будет иметь меньше вкуса к физике, чем к психологии, и вопросы, которые он предпочтет затронуть, будут те, что касаются способа бытия духовной субстанции, ее способностей, функций и актов. Здесь-то реализм и проявится в новой форме. Какова природа идей? Верные перипатетики считают, что идеи по сущности не отличаются от мыслящего субъекта, и определяют их как модусы интеллекта. Для святого Фомы идеи суть постоянные формы, пребывающие в уме, отличные, отделенные друг от друга, субстанциальные сущности, населяющие мир, образ внешнего мира, мир интеллектуальный. Этот тезис об идеях-образах хорошо известен: Антуан Арно и доктор Рид вели против него, после Уильяма Оккама, непримиримую войну. Он несомненно реалистичен. Если затем, следуя методе схоластов, уподобить божественный интеллект человеческому, то получится теория божественных идей, принятая умеренной секцией платонической школы. Таков, сведенный к простейшим выражениям, психологический реализм святого Фомы. Он сильно отличается, как видно, от онтологического реализма Гильома из Шампо; но он должен предложить новую пищу номиналистической критике и вызвать другие бури.