Фердинанд Сере – Средневековье и Ренессанс. Том 2 (страница 2)

Не будем предполагать, когда нам говорят о схоластике, что речь идет об особой доктрине. Если в наши дни термин «схоластика» употребляется как существительное, то посредством эллипсиса. В тринадцатом веке этот термин употреблялся только как прилагательное, для обозначения той или иной науки, изложенной систематическим образом для употребления в школах; так, у нас есть трактаты по схоластической философии, теологии, арифметике и даже истории. Не нужно искать дальше объяснения этого слова. Схоластическая философия – это просто философия, преподаваемая в школах Средневековья. Однако в этих школах, как и в школах античности, все доктрины проявлялись сами собой, согласно естественному ходу вещей. История схоластики, следовательно, есть не что иное, как история споров, которые велись между главами различных партий со дня рождения школ до часа их упадка.

Платон, Аристотель, александрийцы уже предложили все решения, которые будут даны на вопрос о субстанции, или сущем, нашими докторами Средневековья; но, как Порфирий, казалось, объявлял в своем «Введении к Категориям», ни решение Платона, ни Аристотеля, ни александрийцев не было окончательно принято ученой античностью. Поэтому необходимо было новое обсуждение. Это обсуждение занимало всю школу примерно пять веков и завершилось триумфом перипатетического решения, которое было принято и Бэконом, и, с некоторыми оговорками, Декартом. Энциклопедисты, следовательно, совершали серьезную ошибку, когда они прерывали преемственность философов смертью Прокла, чтобы возобновить ее с шестнадцатого века. Какими бы ни были услуги, оказанные античности Платоном и Аристотелем, ни тому, ни другому не удалось внедрить в умы мнение, всеобщим согласием принятое о природе сущего, и нет основы ни для естественных наук, ни для нравственных наук, пока еще обсуждается эта проблема. Наши схоластические доктора исчерпали это обсуждение, и, когда оно было исчерпано, можно было начать строить на твердой почве здание современной науки. Это был главный результат их волнений, их трудов, их философии. Разве этого недостаточно, чтобы это учитывали? Добавим, что следует воздавать хвалу гению, даже когда его бесплодные труды не заслуживают признания, и что самобытные мыслители, такие как Абеляр, Альберт Великий, святой Фома, Дунс Скот и Уильям Оккам, сами вписали себя в число великих умов, имеющих на эту славу самые законные права.

Но пределы, налагаемые на эту работу, не позволяют нам уделить много места общим соображениям. Мы сказали, каким было начало схоластического спора; мы должны теперь проследить его историю. Среди слушателей Рабана был Хаймон, позднее ставший епископом Хальберштадта. Но прежде чем быть возведенным на эту кафедру, Хаймон преподавал диалектику в школе Фульды, и среди его учеников нам называют Хейрика Осерского. Когда тот вернулся на родину, он поспешил созвать всю бургундскую молодежь в аббатство Сен-Жермен и начать публичные лекции. Как и его учитель Рабан, Хейрик – номиналист; он не допускает, чтобы собирательные имена могли приниматься как обозначающие субстанции, и утверждает, что они соответствуют просто понятиям. Если исследовать, на чем основывается законность этих понятий, Хейрик без колебаний заявляет, что в общих идеях нет ничего произвольного, что они образуются естественно, то есть необходимо, в интеллекте, и что интеллект есть определенное место идей, как внешний мир есть место индивидуальных вещей. Это, конечно, не доказательства; их мало у диалектиков десятого века: это по крайней мере определения. Однако определения Хейрика решительно перипатетические, или, другими словами, номиналистические. Самым знаменитым из его учеников был Реми Осерский, который, согласно хронистам, первым публично преподавал семь свободных искусств в городе Париже. Каково было мнение Реми по спорному вопросу? Мы нашли его после некоторых исследований в рукописных глоссах, носящих его имя. Реми не менее искренен, чем его учитель, и высказывается не с меньшей уверенностью; но он принадлежит к другой партии. Когда его спрашивают, что есть объект науки, он отвечает, что это сущее; когда затем его призывают сказать, что это за сущее, он заявляет, с самыми решительными платониками, что первая из субстанций в порядке порождения есть универсальная сущность, и что в лоне этого великого целого индивидуальные существования суть чистые акциденции. Имя, подходящее этой доктрине, – то, которое Бейль дает доктрине Гийома из Шампо: это неразвитый спинозизм. После Реми Осерского нужно поставить Герберта из Орийака, самого ученого, самого значительного доктора десятого века, носившего тиару под именем Сильвестра II. Герберт принадлежит к той же секте, что и Реми; но, раз вступив на путь, ведущий в страну химер, он не остановился, как монах из Осера, на той стадии, что называется реализмом в физическом отношении, то есть на тезис об универсальной сущности. За пределами природных вещей, в области метафизики, Платон видел очами духа другой мир, населенный мириадами типов, форм или духовных сущностей, которым он приписывал некоторое участие в порождении чувственных вещей: посвященный латинскими Отцами в эту теорию, Герберт ее принял и, даже не беспокоясь изменить ее мирские термины, воспроизвел ее как последнее слово мудрецов о происхождении и причине сущего.

У нас уже есть предпосылки всех схоластических систем, и нам остается лишь услышать их развитие. Эти системы являются воспроизведением, в самых разнообразных формах, трех основных тезисов. Первый, тезис об универсалии ante rem (до вещи), состоит в том, чтобы реализовать в сверхлунном мире все общие понятия, которые дух собирает от объектов, и утверждать, что эти баснословные сущности суть одновременно principia essendi (начала бытия) и principia cognoscendi (начала познания), то есть способствуют, с одной стороны, порождению всех индивидуальных субстанций, а с другой стороны, проникая в человеческий разум своими таинственными лучами, открывают ему причину, природу и цель вещей. Это чистая доктрина Платона о вещах. Это чистая доктрина Платона, согласно Аристотелю, Тертуллиану, Скалигеру и последнему толкователю «Тимея», г-ну Анри Мартену. Она была вновь введена в честь с самого открытия школ Иоанном Скотом Эриугеной и монахом Гербертом. Поспешим сказать, что чаще всего ту же самую мысль представляют в форме, менее возмущающей здравый смысл. Тогда не говорят, что начала вещей, иначе называемые высшими идеями, постоянные образцы, существуют вне божественного интеллекта, рассматриваемого как свободный от всякой определенности; но предполагают, что этот интеллект, действующий, как наш, посредством определенных способностей, сам есть место, родина, или, как еще говорят, мастерская образцовых форм. Плутарх, Плотин и Виссарион утверждают, что таково было мнение Платона. У нас нет досуга возобновлять этот спор: пусть нам будет достаточно заметить, что отделенные от божественного ума или помещенные в этот ум, эти идеи всегда рассматриваются, в том и другом толковании, как сущности рода субстанции. В этом качестве это универсалии ante rem. – Второй тезис – тезис об универсалии in re (в вещи). Мы спустились из области облаков: речь идет о том, чтобы исследовать, что в этом мире соответствует определению субстанции. Перипатетическое мнение таково, что всякая субстанция индивидуальна; что индивиды имеют между собой сходства, естественные соответствия и что эти соответствия имеют своим необходимым следствием отношения физического, нравственного, политического и т.д. порядка. В противоположной школе утверждают, что сама основа бытия есть то, чем индивиды обладают сообща, и что индивидуальные различия суть чистые акциденции. Так, универсалия по преимуществу, то есть totum rerum, целое вещей, есть собственно субстанция; эта субстанция, единственное, одинокое сущее, акцидентально принимает различные формы, которые, не изменяя ее сущности, составляют роды, виды и, на последней ступени бытия, индивидов. У древних Парменид не отступил перед крайними следствиями этой доктрины; у современных она получила имя Спинозы: мы только что видели, как ее предлагал Реми Осерский. – Наконец, третий тезис – тезис об универсалии post rem (после вещи). В этом пункте на мгновение все приходят к согласию. Каково бы ни было исповедуемое мнение о способе бытия универсалии, взятой как существующая до вещей или в вещах, все единогласно признают, что человеческий разум собирает из рассмотрения вещей некоторые общие идеи, которые служат правилом для всех его суждений. При таком положении, вся дискуссия не закрыта по поводу природы универсалии post rem; но, по крайней мере, в один голос объявляют, что эта универсалия существует определенным образом и что все собирательные имена, употребляемые в речи, имеют для разума определенное значение.

Долгое время начинали так называемую схоластическую историю со святого Фомы; позднее заподозрили, что Абеляр, возможно, заслужил быть включенным в число философов; более новые и любопытные исследования позволили установить, что уже с конца десятого века школа не была незнакома ни с одним из трех великих тезисов, вокруг которых методически группируются все спорные вопросы. Это то, что мы должны были сначала признать: пойдем теперь к другим докторам.