Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 68)
Я понимаю, что в вагоне, который качал, Вы не могли выразить мне Ваше сочувствие, но я надеюсь, что Вы поняли, какое разочарование Вы мне готовили.
Еще одна просьба, которую Вы можете и не исполнить, если она Вам покажется трудной, то узнать в Ялте, есть ли свободные комнаты в какой-нибудь гостинице, нас пугают, что ничего нет, а моей матери надо туда ехать по совету Боткина[296]. Я теперь, оставшись с ней, с энергией, которую я в себе развила для ухода за многими больными, со всем рвением хочу приняться за ее лечение. Нам советовали телеграфировать в гостиницу, чтобы узнать, есть ли с 1-го сентября две маленькие комнаты или одна большая, и в какую цену, и прислали бы об этом телеграмму – Вы были бы удивительно милы. Если же Вы этого не сделаете, Вы останетесь таким же, ради многого, и больше обо мне не думайте, а сообщите только о себе, когда Вы уезжаете совсем из Москвы. Как хорошо уехать куда-нибудь подальше, где и люди новые и жизнь новая, и места другие. Я Вам приготовила книгу, даже две, а фотографию все не присылают.
До свидания, Вы сегодня во мне что-то разбили, но это только новые осколки, которые прибавились к старым – их так много.
Мария Головина.
Простите, что я излила Вам все, что наболело.
ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 70–75.
20 августа 1910[297]
Милый Феликс Феликсович!
Пишу Вам, чтобы просить Вас никому не показывать тот листок бумаги, который я Вам передала у Али. Ваш новый знакомый[298] был сегодня у нас и просил об этом, да и я нахожу, чем меньше будет разговоров о нем – тем лучше. Я бы очень хотела знать Ваше мнение о нем, думаю, что Вы не могли вынести особенно хорошего впечатления, для этого надо иметь совсем особенное настроение и тогда привыкаешь иначе относиться к его словам, которые всегда подразумевают что-нибудь духовное, а не относятся к нашей обыденной жизни.
Если Вы это поняли, то я страшно рада, что Вы его видели и верю в то что это Вам было хорошо для Вашей жизни, только не браните его, а если он Вам неприятен – постарайтесь забыть.
Мы уезжаем завтра, пробудем понедельник и вторник в Москве, – если бы Вы зашли в
Неужели Вы, чтобы доставить удовольствие, говорите неправду!!! Постарайтесь зайти, теперь долго не увидимся.
Христос с Вами.
Мария Головина.
Не забудьте: Рязанско-Уральская ж.д., ст. Лутошкино.
ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 26–27 об.
13 января 1911
Милый Феликс Феликсович!
Сейчас вернулась из Тенишевского зала, где Аля играла свой «Бой бабочек»! Она потребовала, чтобы я присутствовала, говоря, что без меня она не сможет играть, что этим я должна ей доказать свою дружбу!
Я поехала, но Боже, как это было печально и ужасно быть снова там. Я до сих пор под впечатлением пережитых чувств и под влиянием их я пишу Вам, единственному человеку, который мог бы понять, как мне тяжело и больно было видеть эту толпу, среди которой был ненавистный убийца[300]. Как он смел взойти в эту залу, как могла я хоть на минуту очутиться в одной зале с ним, я сейчас же ушла; но все во мне пробудилось с такой острой болью, что я не могу подумать, что больше никто, никто этого не чувствует! И Вы тоже стали таким далеким, равнодушным к тому, что тоненькой ниточкой связывает настоящее с прошлым… Я понимаю, что Вы должны веселиться, развлекаться, увлекаться и быть другим, чем прежде, – я бы радовалась за Вас, если бы только в Вашем сердце оставалось маленькое нетронутое место, где Вы сберегли бы то, что нам было так дорого и не позволили бы никому и ничему вторгаться туда и разорять то, что свято. Я прошу только, чтобы мы изредка вместе могли вспомнить ушедшую пору, пережить те минуты, которые не должны навеки умереть, и чтобы Вы тогда, раза два, три в год, были таким же добрым, простым, серьезным и милым, как тогда…
Завтра бы я этого Вам не написала, но сегодня можно. Последний раз, что я Вас видела, Вы были такой грустный, не похожий на себя, и мы совсем ни о чем не поговорили. Я ничего о Вашем настроении не знаю, разве с сестрами так обращаются? И уехать не простившись! За что?
Напишите мне, что Вы в другом настроении, но это ничего, все, что искренно, найдет отклик в чужом сердце. У нас было очень много волнений – у моей бабушки было воспаление в легких – я почти все ночи дежурила у нее, а нашу собачку раздавил автомобиль, она еще жива, но очень плоха, мы стараемся ее спасти, но это очень утомительно. Вы будете смеяться над этим совпадением, но это очень тревожно, когда в течение трех недель нельзя спокойно заснуть! А в общем, настроение хорошее! Вы меня немножко рассердили и обидели, но я уже это все переварила и теперь не сержусь, а жду письма, только чтобы меня вознаградить за Ваш неудачный приезд, оно должно быть немножко длиннее открытки!
Аля играла хорошо, но как она могла, я не понимаю!
До свидания, как бы я хотела Вас поскорее увидеть, чтобы забыть, как Вы были неприятны.
Мария Головина.
ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 28–29. об.
1/14 февраля [1912]
Милый Феликс Феликсович!
Ваша телеграмма очень меня тронула, это хорошо, что Вы захотели узнать правду и не удовольствовались теми сплетнями, которыми полны газеты[301]. Из них Вы, вероятно, знаете главные факты, что в Думе был сделан запрос, почему о нем запрещено было писать, что епископ Гермоген[302], бывший его другом пока добивался повышения. Теперь считает его виновником своего падения и поднимает против него всех своих друзей, которых у него вдруг оказалось очень много, а с другой стороны, хотят сделать скандал, чтобы нанести удар там, где его любят и ценят. Вот это, я думаю, главная причина шума, поднятого против него.
Направлен он совсем в другое место, и им пользуются как орудием, чтобы сделать больно его друзьям и отнять, если возможно, даже это утешение! Сколько злобы у людей, и главное зависти! Как все прекрасное и светлое стремятся уничтожить и загрязнить. Конечно, и на него ополчились из зависти, он несет свой крест и переживает страдания за Христа. Если бы Вы видели, как он далек от всего, что вокруг него происходит, – он находится совсем в другой области, в области духа и далек от наших пониманий и страстей, а мы все судим по-своему, и так сами погружены в грех и соблазн, что не можем понять истинную чистоту, которую он проповедует и проводит в жизнь. Ведь грех не имел бы власти над людьми, если бы они были сильнее его, и в каком бы веке ни появлялись люди, открывающие другую жизнь, их всегда будут преследовать и гнать, как преследовали всех, кто шел по стопам Христа.
Вы слишком мало его знаете и видели, чтобы понять его личность и ту силу, которая им руководит, но я его знаю теперь два года и уверена, что он несет крест Божий и страдает за истину, которая нам непонятна и, если Вы немножко знакомы с оккультизмом, то знаете, что все великое скрывается под известной оболочкой, которая для профанов закрывает путь к истине. Помните слова – «Войдите тесными вратами», но этого мало кто понимает, предпочитая, как он говорит, «неприкосновенное древо» фарисейской добродетели, по-моему, часто граничащей с жестокостью, истинной христианской любви!
Вот все, что я могу Вам о нем сказать, если Вас что-нибудь особенно интересует, то напишите, я всегда с удовольствием Вам напишу. Пока он еще здесь и хочет с нами говорить на первой неделе поста, а затем уезжает, надолго ли, не знаю, и приедет ли, когда Вы тут будете, тоже не знаю.
Напишите все, что Вы об этом думаете, я очень дорожу Вашим мнением и хочу чувствовать Вас со мной, только будьте откровенны, потому что я люблю Вас сердечной, чистой и ясной любовью, которая сохранится до гроба и, надеюсь, что никакие людские каверзы не изменят нашей дружбы, а другу надо все говорить, не боясь его обидеть, потому что любовь должна все перенести! 5-го/ 18 праздник той иконы, которую я Вам дала, помолитесь, чтобы она Вас спасла!
И вообще напишите, до свидания,
Мария Головина.
ГИМ ОПИ. Ф. 411. Ед. хр. 48. Л. 40–43 об.
ПИСЬМО Ф.Ф. ЮСУПОВА-МЛ. ВЕЛИКОЙ КНЯГИНЕ КСЕНИИ АЛЕКСАНДРОВНЕ
Ракитное
2 января 1917
Дорогая Мамаша!
Очень благодарю тебя за письмо. Мне запрещено писать, поэтому не мог этого сделать раньше. Боялся, что перехватят по дороге. Меня ужасно мучает мысль, что императрица Мария Федоровна и ты будете считать того человека, который это сделал, за убийцу и преступника, и что это чувство у вас возьмет верх над всеми другими.
Как бы вы ни сознавали правоту этого поступка и причины, побудившие совершить его, у вас в глубине души будет чувство – «а все-таки он убийца!»
Зная хорошо все то, что этот человек чувствовал до, во время и после, и то, что он продолжает чувствовать, я могу совершенно определенно сказать, что он не убийца, а был только орудием провидения, которое дало ему ту непонятную, нечеловеческую силу и спокойствие духа, которые помогли ему исполнить свой долг перед родиной и царем, уничтожив ту злую дьявольскую силу, бывшую позором для России и всего мира, и перед которой до сих пор все были бессильны.