Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 49)

– Ваше сиятельство, – сказал он, узнав меня, – здесь стреляли. Что случилось?

– Ничего серьезного, – сказал я, – глупость. У меня вечером было небольшое собрание; один из моих товарищей, немного перепил, забавлялся стрельбой и напрасно всех переполошил. Ничего не случилось, все в порядке.

Говоря, я вел его к воротам. Затем вернулся к трупу, возле которого стояли мои слуги. Распутин, бывший на том же месте, скрюченный, все же изменил положение.

«Боже, – подумал я, – он еще жив?»

Меня охватил ужас при одной мысли, что он может подняться. Я побежал к дому, зовя Пуришкевича, который исчез. Я чувствовал себя нехорошо, я шатался, мне все время слышался глухой голос Распутина, звавший меня по имени. Весь дрожа, я вошел в свою туалетную комнату и выпил стакан воды. Тут вошел Пуришкевич.

– А, вот вы где! А я вас повсюду ищу, – воскликнул он.

У меня потемнело в глазах; я крикнул, что сейчас упаду. Пуришкевич поддержал меня и отвел в мой кабинет. Только мы туда вошли, как мой лакей пришел доложить, что полицейский, с которым я говорил несколько минут назад, хочет меня видеть. Выстрелы услышали на полицейском посту и городового прислали за объяснениями, что случилось. Его доклад не был признан удовлетворительным, полиция требовала более полных подробностей.

Пуришкевич сказал ему громко:

– Ты слышал разговоры о Распутине? О том, кто замышлял гибель нашей родины, царя и солдат, твоих братьев. Тот самый, кто нас предавал немцам, слышал?

Городовой, не понимавший, чего от него хотят, молчал с тупым видом.

– А знаешь, кто я? – продолжал Пуришкевич.

– Перед тобой Владимир Митрофанович Пуришкевич, член Думы. Выстрелы, которые ты слышал, убили Распутина. Если ты любишь родину и царя, ты сохранишь молчание.

Я в ужасе слушал эти ошеломляющие слова, произнесенные так быстро, что я даже не успел его прервать. Пуришкевич был в таком возбуждении, что не отдавал себе отчета в том, что говорил.

– Вы хорошо сделали, – сказал, наконец, агент, – я промолчу, но, если меня приведут к присяге, я, конечно, должен буду сказать все, что знаю; было бы грешно скрывать правду.

Сказав это, он вышел, сильно удивленный.

Пуришкевич выбежал за ним.

В это время лакей пришел доложить, что труп Распутина перенесен на нижнюю площадку лестницы. Я чувствовал себя очень плохо: голова продолжала кружиться, я едва мог идти. Я с трудом поднялся, машинально взял резиновую дубинку и вышел из кабинета.

Спускаясь по лестнице, я увидел тело Распутина, растянувшееся на площадке. Кровь текла из множества ран. Люстра освещала его сверху, и искаженное лицо было видно до малейших деталей. Это зрелище было глубоко отталкивающим.

Мне хотелось закрыть глаза и унестись далеко, забыть, хоть на мгновение, ужасную действительность. Но против своей воли меня тянуло к трупу. В голове шумело, мысли мешались. У меня было что-то вроде приступа безумия. Я кинулся на него и стал яростно колотить своей дубинкой. В эту минуту я больше не помнил ни божеских, ни людских законов.

Пуришкевич потом говорил мне, что эта сцена была так ужасна, что он никогда не сможет ее забыть. Когда с помощью Ивана он оттащил меня от трупа, я потерял сознание.

Тем временем Дмитрий, Сухотин и доктор Лазоверт вернулись в закрытом автомобиле за телом Распутина.

Пуришкевич рассказал им, что произошло. Решили оставить меня в покое и ехать без меня. Они завернули труп в плотную материю и погрузили в машину, отправившуюся на Петровский остров. Там они сбросили труп с моста в реку.

Когда я пришел в себя, мне показалось, что я выздоравливаю после тяжелой болезни и дышу во всю грудь, как после грозы, свежим воздухом обновленной природы. Я чувствовал себя вновь ожившим.

С помощью слуги я уничтожил все следы крови, которые могли нас выдать.

Прибрав и почистив квартиру, я вышел во двор. Мне нужно было предпринять меры, чтобы объяснить выстрелы. Вот что я изобразил: один из гостей напился сверх меры и, выйдя, вздумал стрелять по одной из сторожевых собак.

Я вызвал двух слуг, присутствовавших при развязке драмы, и объяснил им, что произошло на самом деле. Они выслушали молча, потом пообещали сохранить секрет.

Было около пяти часов утра, когда я вышел из дома и отправился во дворец великого князя Александра Михайловича.

При мысли, что сделан первый шаг для спасения России, я чувствовал себя полным смелости и уверенности.

Войдя в комнату, я застал там брата моей жены, князя Федора, который не мог уснуть, с тревогой ожидая моего возвращения.

– Слава Богу, наконец ты… – сказал он. – Ну, что?

– Распутин убит, – ответил я, – но сейчас не могу говорить, я падаю от усталости.

Предвидя, что на следующий день меня ожидают допросы, обыски, даже преследование, и мне нужны будут все мои силы, чтобы это вынести, я отправился спать и крепко уснул.

Глава XXIV

Допросы. – Во дворце великого князя Дмитрия. – Разочарование

Я спал до десяти часов.

Едва я открыл глаза, пришли доложить, что генерал Григорьев, шеф полиции нашего квартала, хочет меня видеть по очень важному делу. Я быстро оделся и вышел в соседнюю комнату, где меня ждал генерал.

– Ваш приход, – сказал я, – видимо, вызван стрельбой во дворе нашего дома.

– Именно. Я пришел узнать от вас все подробности этого дела. Вчера вечером

Распутина не было среди ваших гостей?

– Распутин никогда у меня не бывал, – ответил я.

– Поскольку револьверные выстрелы были услышаны в тот самый момент, когда стало известно о его исчезновении, градоначальник приказал мне немедленно выяснить, что произошло у вас этой ночью.

Такое соединение выстрелов на Мойке с исчезновением Распутина могло иметь тяжелые последствия. Я должен был подумать, прежде чем ответить, и внимательно взвесить свои слова.

– Но откуда вы узнали, что Распутин исчез?

Из слов генерала Григорьева следовало, что городовой, испугавшись, решил сделать рапорт своему начальству и передал неосторожные слова Пуришкевича.

Я постарался сохранить безразличное выражение. Я был связан клятвой, которой мы обменялись, не разглашать наш секрет ввиду серьезности политической обстановки, и мы еще надеялись скрыть правду.

– Я счастлив, генерал, – сказал я, – что вы сами пришли разобраться, поскольку было бы жаль, если бы рапорт полицейского, который плохо понял, что ему сказали, возбудил досадные недоразумения.

Затем я изложил ему басню про собаку и револьверные выстрелы пьяного гостя, прибавив, что, поскольку полицейский прибежал на звуки выстрелов, Пуришкевич, единственный из гостей, который еще не уехал, обратился к нему и что-то стал очень быстро говорить.

– Не знаю, о чем они говорили, – заключил я, – но после того, что вы мне сами сказали, полагаю, что Пуришкевич, будучи пьян, может быть, стал говорить о собаке, сравнивая ее с Распутиным, и выражал сожаление, что это собака убита, а не «старец». Очевидно, агент ничего не понял из его слов.

Мое объяснение, казалось, его удовлетворило, но он хотел знать, кто, кроме великого князя и Пуришкевича, был у меня в гостях.

– Предпочитаю не называть их имена, – ответил я, – поскольку я бы не хотел, чтобы столь незначительное дело доставило им скуку допросов.

– Очень благодарен за сообщенные вами подробности, – сказал генерал. – Я передам градоначальнику все, что вы сказали.

Я просил его заверить градоначальника, что хотел бы его увидеть и прошу назначить мне свидание.

После отъезда шефа полиции мне сообщили, что мадемуазель Г. просит меня к телефону.

– Что вы сделали с Григорием Ефимовичем? – закричала она.

– Григорием Ефимовичем? Что за странный вопрос!

– Как?.. Разве не у вас он вчера провел вечер? – спросила мадемуазель Г. голосом, выдававшим ее чувства. – Но где же он? Ради Бога, приходите скорее, я в ужасном состоянии.

Перспектива разговора с ней была мне очень мучительна. Но я не мог отказаться, и спустя полчаса вошел в ее гостиную. Она кинулась ко мне и сказала приглушенным голосом:

– Что вы с ним сделали? Говорят, что он убит у вас, и даже, что это вы его убили.

Я постарался ее успокоить и рассказал ей историю, которую придумал.

– Все это ужасно, – сказала она. – Императрица и Аня уверены, что вы его убили у себя этой ночью.

– Позвоните в Царское Село, – попросил я, – чтобы императрица приняла меня; я ей все объясню. Только скорее.

По моему желанию, мадемуазель Г. позвонила в Царское Село, откуда ответили, что Ее Величество меня ждет.

Я был готов отправиться к императрице, когда мадемуазель Г. подошла ко мне.

– Не ездите в Царское Село, не ездите, – сказала она умоляющим голосом. – С вами беда будет, вам не поверят, что вы невиновны. Они все потеряли головы. Они злы на меня и обвиняют в предательстве. Ах! Зачем я вас послушала? Мне не следовало звонить в Царское Село. Вы не можете туда ехать!

Ее тревога меня тронула. Я чувствовал, что она беспокоилась не только по поводу исчезновения Распутина, но также и по поводу опасности, грозившей мне.