Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 18)

Огорченные происшедшим, родители решили определить меня в гимназию Гуревича, известную строгостью дисциплины. Ее называли гимназией неудачников. Директор, кроме педагогических качеств, имел особую способность укрощать строптивые натуры. Когда я узнал об этом решении, то задумал провалить, как делал в предыдущий раз, вступительный экзамен. Но этот план был расстроен. Поступление в гимназию Гуревича было последней надеждой родителей: по их просьбе директор принял меня сразу же, не оставив мне удовольствия провалиться.

Сколько же хлопот я доставил несчастным родителям! Я был поистине неукротим. Я ненавидел любое противоречие. Я страстно добивался того, что мне нравилось, не думая ни о чем, кроме удовлетворения своих желаний и необузданного стремления к свободе. Я хотел иметь яхту и скитаться по миру своих фантазий. Я любил красоту, роскошь, комфорт, цвет и запах цветов, и в то же время я мечтал о кочевой жизни своих далеких предков. Я как бы предчувствовал мир, которого не знал и к которому втайне стремился. Нужно было встретиться с несчастьем и благотворным влиянием возвышенной души, чтобы проникнуть в эту неведомую область.

Когда я поступил в гимназию, брат возымел ко мне некоторое уважение и стал обходиться со мной, как с мужчиной. Мы посвящали друг друга в свои тайны.

У Николая была любовница по имени Поля, женщина скромного положения, обожавшая его. Она жила в маленькой квартире недалеко от нашего дома, здесь мы проводили почти все вечера в обществе студентов, артистов и женщин легкого поведения. Николай обучил меня цыганским песням, которые мы пели дуэтом. В то время мой голос еще не ломался, и я мог петь сопрано. Мы находили там атмосферу молодости и свежего веселья, отсутствующую на Мойке. Окружение родителей, состоявшее из военных, людей посредственных и прихлебателей, казалось нам смертельно скучным. Роскошное оформление нашего жилья рождало оживление больших праздников, ради которых и было сделано, но театр и большинство приемных залов открывались лишь в редких случаях. Среди этой пышной обстановки мы вели угрюмую жизнь, сосредоточенную в нескольких комнатах. По контрасту с этим скромная столовая Поли, с самоваром, закусками и бутылками водки, символизировала для нас свободу и радость. Богема мне нравилась, и я не видел в ней ни неудобств, ни опасностей.

На одном из этих сборищ у Поли все, много выпив, решили завершить вечер у цыган. Поскольку я был обязан носить форму гимназиста, мне запрещался вход во все ночные заведения, в том числе и те, где пели цыгане. Поле пришла идея одеть меня женщиной. В несколько минут она меня так преобразила, что друзья сами с трудом меня узнали.

Цыгане жили на окраинах города, в резервациях, вроде поселков Новая деревня в Петербурге или Грузины в Москве. В Петербурге это было в части города, называемой Острова из-за настоящего архипелага, образуемого каналами Невы.

Очень непринужденная атмосфера царила у этих цыган с медной кожей, эбеновыми волосами и горящими глазами. Мужчины одевались в русские рубахи ярких цветов и черные кафтаны с длинными рукавами, вышитые золотом. Они носили широкие штаны и высокие сапоги, а на головах черные шляпы с широкими полями. Женщины всегда носили одежду ярких цветов. На них были юбки со складками, очень широкие и длинные, на плечах шали, а голова затянута платком, завязанным на затылке. Костюм, который они надевали вечером для публики, был таким же, но из более богатых тканей. Они прибавляли к нему варварские украшения: монисты, тяжелые золотые или серебряные браслеты. У них была мягкая походка и все движения полны кошачьей грации. Многие из них были очень красивы, но их красота была дикой и не терпела фамильярностей, если эти фамильярности не сопровождались обещанием жениться. Жизнь цыган была очень патриархальна и уважала традиции: к ним не ходили искать приключений, но лишь за тем, чтобы слушать их пение.

Они принимали посетителей в большом зале с диванами вдоль стен; маленькие столики, несколько кресел и много рядов стульев занимали середину комнаты. Зал был всегда ярко освещен. Цыгане не любили петь в полумраке: экспрессивная мимика, сопровождавшая песни и усиливавшая их прелесть, требовала яркого света. Завсегдатаи сразу требовали шампанского и выбирали хоры и любимых певцов.

Большинство цыганских песен не было записано: они издревле передавались от поколения к поколению. Среди них были грустные, чувствительные, ностальгические; другие – полны веселья и неистового задора. Когда звучала заздравная песня, цыгане обходили слушателей с серебряным блюдом и с кубками шампанского, каждый должен был выпить до дна.

Хоры сменялись днем и ночью без перерыва. Иногда пение сопровождалось танцами; пристукивание каблуков в такт музыке делало его еще более увлекательным. Необычная обстановка, созданная этими песнями, танцами, красивыми женщинами с дикими взглядами, потрясала душу и чувства. Никто не мог избегнуть этих чар. Часто приходившие туда на несколько часов проводили там целые дни и тратили неимоверные суммы.

Я никогда не слышал пения цыган. Оно стало для меня откровением. Хотя о нем мне много говорили, я никак не ожидал такого восторга. Я понял, что этим можно увлечься до того, что оставить там все состояние.

Я также понял, что мой маскарадный костюм позволяет мне пойти куда вздумается. С тех пор я начал вести двойную жизнь: днем был школьником, а ночью элегантной женщиной. Поля хорошо одевалась, и все ее платья мне прекрасно подходили.

Мы с Николаем часто проводили каникулы за границей. В Париже останавливались в отеле «Рейн» на Вандомской площади, где у нас была небольшая квартира на первом этаже. Нам было достаточно перелезть через подоконник, чтобы войти и выйти, не пересекая холл.

В день костюмированного бала в Опере мы решили туда отправиться – Николай в домино, а я одетый женщиной. Чтобы занять начало вечера, отправились в Театр капуцинов. Мы устроились в первом ряду. В тот же момент я заметил на авансцене пожилого господина, который настойчиво меня лорнировал. Когда в антракте в зале зажегся свет, я узнал короля Эдуарда VII. Брат, вышедший покурить в фойе, вернулся смеясь, потому что к нему обратился некто с достойными манерами, попросивший от имени короля сообщить имя очаровательной молодой женщины, сопровождавшей его. Должен признаться, что эта победа несколько потешила мое самолюбие.

Усердно посещая концерты, я знал большинство модных арий, которые пел сопрано. По возвращении в Россию Николай решил использовать эту способность и вывести меня на сцену «Аквариума», самого модного в Петербурге кафе. Он отправился к директору, которого знал лично, и предложил ему послушать молодую француженку, поющую новейшие парижские шансонетки.

В назначенный день я отправился к директору «Аквариума» в женской одежде: серый костюм, лиса и большая шляпа – и продемонстрировал ему свой репертуар. Он объявил, что очарован, и сразу пригласил меня на две недели.

Николай и Поля занялись моей одеждой. Они заказали мне платье голубого тюля с серебряными блестками и головной убор из страусовых перьев разных оттенков голубого цвета. Сверх того, я надевал всем известные украшения матери.

Три звезды напротив моего имени в программе привлекли интерес публики. Когда я вышел на сцену, ослепленный прожекторами, меня охватил безумный страх, совершенно парализовавший на несколько мгновений. Оркестр начал первые такты «Парада мечты», но музыка казалась мне смутной и отдаленной. Несколько сострадательных зрителей, видя мой испуг, одобрили меня аплодисментами. Я взял себя в руки и спел первую песню, которую публика приняла холодно. Напротив, две следующие, «Тонкинуаза» и «Дитя любви», имели невероятный успех. Последняя возбудила такой энтузиазм, что я должен был повторить ее трижды. Николай и Поля, очень взволнованные, ждали меня за кулисами. Появился директор с огромным букетом и горячо меня поздравил. Я его поблагодарил, с трудом сохраняя серьезность. Дав ему поцеловать руку, поспешил выпроводить.

Условием было не допускать никого в мою гримерную, но пока мы с Николаем и Полей, рухнув на канапе, умирали от смеха, прибывали цветы и нежные записки. Офицеры, которых я очень хорошо знал, приглашали меня ужинать в «Медведе». У меня было сильное желание согласиться, но Николай категорически запретил и увез меня со всеми друзьями продолжить вечер у цыган. За ужином пили за мое здоровье, и я должен был в конце концов влезть на стол и спеть под аккомпанемент цыганских гитар.

Шесть раз я появлялся в «Аквариуме» без всяких неприятностей. Но в седьмой раз я заметил в ложе друзей моих родителей, лорнеты которых были направлены на меня. Они узнали меня по сходству с матерью и по драгоценностям, которые я носил.

Случился скандал. Родители устроили мне ужасную сцену. Николай выгораживал меня, взяв всю вину на себя. Друзья родителей, как и товарищи нашей богемной жизни, поклялись никогда ни слова не говорить об этом приключении. Они сдержали слово, и дело было улажено. Моя карьера легкомысленной певички оборвалась, но я не отказался вовсе от маскарада, доставлявшего мне столько удовольствия.

В то время костюмированные балы производили в Петербурге фурор. Я изощрился в искусстве переодеваний и располагал целой коллекцией прекрасных костюмов, как мужских, так и женских. Для маскарада в Опере тщательно воспроизвел портрет кардинала Ришелье (кисти Филиппа де Шампань), на котором мантию поддерживали два негритенка, выряженные в золото. Этот наряд принес мне настоящий триумф.