Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 15)

Мы много веселились, но праздник, как правило, оканчивался дракой, в которой я первый и участвовал, радуясь возможности поколотить тех из товарищей, которые мне не нравились и были слабее меня.

На следующий день устраивался другой праздник – для слуг и их семей. За месяц до него мать заводила лист, где всякий мог написать, какой подарок он хотел бы получить. Молодой араб Али, игравший роль приговоренного в памятном представлении в мавританском зале, попросил однажды «блестящую игрушку», имея в виду не что иное, как диадему из жемчуга и бриллиантов, которую мать надевала, отправляясь на бал в Зимний дворец. Али был буквально ослеплен, когда мать, всегда одевавшаяся просто, показалась ему в придворном туалете и усыпанная каменьями. Он несомненно принял ее за какое-то божество, поскольку распростерся перед ней, и потребовались неимоверные усилия, чтобы уговорить его оставить эту позу.

Пасха праздновалась с большой торжественностью. Ближайшие друзья и большинство слуг были с нами на службах Святой недели в нашей церкви, в том числе и на полночном богослужении, которое по православному обряду совершается в ночь перед Воскресением. После службы для многочисленных гостей устраивали ужин. Это пиршество всегда происходило в традициях Гаргантюа: молочный поросенок, гуси, фазаны. Лилось рекой шампанское, приносили пасхальные куличи, украшенные бумажными розами и окруженные горами крашеных яиц. На следующий день после такого пиршества мы почти все бывали больны.

После еды мы с родителями спускались в буфетную. Мать следила, чтобы слуги всегда были хорошо накормлены, и их стол почти не отличался от нашего. Мы желали им счастливой Пасхи и по старому русскому обычаю троекратно целовались с каждым.

Одной из причуд отца было постоянно менять столовую, мы почти каждый день обедали в другой комнате, что серьезно осложняло обслуживание. Мы с Николаем часто опаздывали и иной раз должны были обежать весь дом, прежде чем находили, где накрыт обед.

Родители держали открытый стол, и число приглашенных никогда не было известно заранее. Многие из тех, кто наводнял наш дом в часы трапез, часто с детьми, были людьми нуждающимися, они более или менее поддерживали свое существование за счет богатых семей, поочередно у них обедая. Этих можно было извинить. Других в меньшей степени, таких, например, как одна старая дама, очень богатая, владелица прекрасного дома, сделавшая правилом всегда есть у других. Она приезжала с большим опозданием и, входя, кричала с невероятным апломбом: «Еда дикарей окончена, я хочу завтракать спокойно!»

Генерал Бернов, о котором я говорил выше, и княжна Вера Голицына, подруга матери, терпеть не могли друг друга и не упускали случая за столом или в ином месте обменяться колкостями. Однажды вечером, когда генерал был особенно не в духе, он отказался проводить княжну домой, как было условлено. «Идите, – сказала она ему, – Вы всегда одинаково глупы как по приезде, так и по отъезде!» У нее был ревматизм в пальце правой руки, и она часто обсасывала этот палец, уверяя, что таким образом облегчает свои страдания. Я всегда отказывался целовать ей руку. Собственное безбрачие было темой постоянных се сожалений; «Мне жаль, что я осталась старой девой, – часто говорила она матери, – и никогда не узнаю, как это происходит».

В Петербурге жила одна старая дама, офицерская вдова, которая была постоянно влюблена в генерала, командовавшего кавалергардским полком. С этой особой преданностью форме сочеталось ее безобразие, отнимавшее у нее всякий шанс на взаимные чувства. Она усугубляла его, ужасно красясь и надевая русый парик. Когда отца назначили командовать кавалергардами, он получил в наследство и эту страсть, неотделимую от должности. Добрая дама преследовала его усердно и непрерывно. Она стояла у входа в клуб, куда он ходил после обеда, и посылала ему поцелуи, когда видела его в окне. Любовные письма, которые она ему посылала, подписывала: «Твоя фиалка». Летом она ездила на маневры в своей карете.

Великий князь Николай Михайлович внушил двойную страсть двум сестрам, старым девам, которых каждое утро видели шагающими по набережной перед его дворцом. Они всегда были одинаково одеты, их сопровождал слуга в ливрее, несший за ними меховые накидки, зонты и калоши. Они напоминали двух старых грифонов. Всякий раз, как перед дворцом великого князя проезжал кортеж, две старые безумицы делали глубокий реверанс.

Две другие сестры, столь же богатые, сколь и уродливые, жившие в провинции в длительном безбрачии, вбили себе в голову проникнуть в высшее петербургское общество. В расчете на грядущие приемы в столице ими был куплен прекрасный особняк. Они его крикливо меблировали, наняли великолепного метрдотеля, множество слуг разодели в яркие ливреи и, совершив все это, разослали приглашение в аристократические круги. Приглашение, полученное моими родителями, содержало следующее: «Дорогие князь и княгиня, чем голодать у себя, приходите обедать к нам в субботу в 8 часов». Родители из любопытства отправились на этот обед и нисколько не были удивлены, найдя там всех своих друзей.

Конечно, петербургское общество состояло не из одних кривляк. Все иностранцы, приезжавшие в Россию, дружно говорят, что встречали там множество интересных, образованных, значительных людей, великолепных собеседников. Если я неплохо знал чудаковатых и нелепых личностей, то это потому, что они забавляли отца. Я часто восхищался добротой и терпением матери, видевшей свой дом наполненный марионетками и принимавшей всех с неизменной приветливостью. Тем не менее, должен признаться, что унаследовал в некоторой степени эту склонность отца. Меня всегда тянуло не только к шутам, но и к неуравновешенным и полусумасшедшим. Я нахожу в их причудах самобытность и фантазию, недостающую многим, и это забавляет меня.

Каждый год на несколько зимних месяцев к нам в Петербург приезжала наша тетка Лазарева. Ее всегда сопровождали дети, Михаил, Владимир и Ирина, второй был примерно моего возраста. Я уже говорил о кузене Владимире, сообщнике и товарище моих проказ. Последняя из них стоила нам многолетней разлуки.

Должно быть, нам было лет по двенадцать – тринадцать, когда однажды вечером, в отсутствие родителей, нам вздумалось выйти в женском обличье. Гардероб матери содержал все необходимое для выполнения этого прекрасного замысла. Одетые, накрашенные, увешанные драгоценностями и закутанные в шубы, слишком длинные для нас, мы спустились по потайной лестнице, разбудили парикмахера и выпросили у него парики якобы для маскарада.

Вырядившись таким образом, мы обежали город. На Невском проспекте, месте сбора всех петербургских проституток, нас не замедлили заметить. Чтобы отвязаться от тех, кто к нам приставал, мы отвечали по-французски: «Мы уже взяты», и важно шли дальше. Мы надеялись окончательно от них избавиться, зайдя в «Медведь», модный тогда ресторан. Не снимая шуб, мы заняли столик и заказали ужин. Там было ужасно жарко, и мы задыхались в своих мехах. На нас смотрели с любопытством. Офицеры присылали нам записки с приглашением отужинать в отдельном кабинете. Шампанское ударило мне в голову, сняв бусы из жемчуга, я сделал из них лассо и стад набрасывать его на головы сидящим за соседним столиком. Как и следовало ожидать, нитка порвалась и жемчужины рассыпались, к великой радости присутствующих. Забеспокоившись оттого, что оказались в центре всех взглядов, мы сочли благоразумным скрыться. Отыскав большинство жемчужин, мы отправились к выходу, как вдруг явился со счетом метрдотель. Поскольку мы были без денег, пришлось пойти к директору и все ему рассказать. Этот человек был полон снисхождения. Он повеселился над нашей выходкой и даже дал нам денег на карету. Приехав на Мойку, мы обнаружили, что все двери заперты. Я позвал через окно моего верного Ивана, который смеялся до слез, увидев нас в таком наряде. Но на следующий день все дело было испорчено. Директор «Медведя» прислал отцу оставшийся жемчуг, найденный в ресторане, и… счет за ужин!

Мы с Владимиром были на десять дней заперты в комнате с запрещением выходить. Немного спустя тетка нас покинула и увезла детей, и прошло много лет, прежде чем я вновь увидел кузена.

Глава VIII

Москва. – Художник Серов. – Таинственное явление. – Соседние имения. – Спасское Село

Петербургу я предпочитал Москву. Москвичи меньше испытывали иностранное влияние, оставаясь глубоко русскими. Москва была истинной столицей России царей.

Старые аристократические семьи вели здесь ту же патриархальную жизнь в прекрасных городских домах, что и в окрестных летних резиденциях. Сохраняя во многом старинные традиции, они мало сообщались с Петербургом, который считали слишком космополитичным.

Богатые купцы, все происходившие из крестьян, были в Москве особым классом. Их красивые и большие дома часто хранили действительно ценные произведения искусства. Многие из них еще носили русскую рубаху, широкие штаны и большие сапоги, тогда как их жены одевались у лучших парижских портных, украшались прекрасными драгоценностями и соперничали в элегантности с гранддамами Петербурга.

Московские дома были открыты всем. Гостей проводили прямо в столовую, где они находили всегда накрытый стол с закусками и графинами, наполненными всевозможными сортами водки. Сколько бы ни было времени, гость должен был поесть и выпить.