Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 10)

Дети министра юстиции Муравьева и госсекретаря Танеева[61] также входили в эту молодую банду, которая по воскресеньям и праздничным дням собиралась на Мойке. Раз в неделю г-н Троицкий, модный учитель танцев, приходил нас посвящать в грацию вальса и кадрили. Гибкий, манерный, напомаженный, пахнущий шипром, седеющая борода тщательно причесана и разделена посередине, он приходил подпрыгивающим шагом, всегда в безупречно сшитой одежде, обутый в лакированные лодочки, в белых перчатках, с цветком в бутоньерке.

Моей постоянной партнершей была Шура Муравьева, скорее привлекательная, чем умная. Танцором я был посредственным. Она мило терпела мою неловкость и никогда не сердилась на то, что я часто наступал ей на ноги. Время не изменило нашей дружбы.

По субботам бывали танцевальные вечера у Танеевых. Эти собрания всегда были многочисленными и очень веселыми. Старшая из Танеевых, большая, полная, с пухлым блестящим лицом, совершенно не была привлекательной. Она также не была особенно умна, зато очень хитра и энергична. Найти ей партнера в танцах было нелегко. Никто не мог предвидеть, что эта Анна Танеева, столь необаятельная, проникнет в доверие императорской семьи и сыграет такую пагубную роль. Не без ее влияния совершилось возвышение Распутина.

В этом возрасте, когда у ребенка все вызывает вопросы, я утомлял расспросами окружающих. Когда я просил объяснить происхождение мира, мне отвечали, что все идет от Бога.

– Но кто это Бог?

– Невидимая власть на небе.

Ответ был слишком неопределенным, чтобы удовлетворить меня, и я долго рассматривал небо, надеясь обнаружить какое-нибудь изображение или откровение, которое бы дало более точное представление о Божественном.

Но когда я пытался проникнуть в тайну происхождения сущего, объяснения, которые мне давали, казались очень неясными. Мне говорили о браке, о святости, установленной Христом. Мне сказали, что я еще очень мал, чтобы это понять, но что позднее сам все пойму. Я не мог согласиться с такими неясными ответами. Оставленный один на один с этими загадками, я их разрешал по-своему. Я представлял себе Бога как Короля Королей, сидящего на золотом троне, среди облаков, окруженного двором из архангелов. И думая, что птицы должны быть поставщиками этого небесного двора, я во время еды оставлял часть кушанья и ставил тарелку на окно. Я радовался, находя ее пустой, считая, что Король Королей принял мое подношение.

Что касается загадки рождения, я ее разрешил с той же простотой. Например, я был убежден, что яйцо, снесенное курицей, было не чем иным, как частью тела петуха, которая тут же вырастала заново, и что аналогичное явление происходит и у людей. Различия, которые я наблюдал у статуй одного и другого пола, и внимательное исследование собственной анатомии, привели меня к этому странному заключению.

Я довольствовался этим до того дня, когда был грубо разбужен действительностью в результате одной встречи в Контрексвилле, где мать была при дворе. Мне было уже двенадцать лет. Я вышел однажды после обеда прогуляться по парку. Проходя мимо источника, я заметил в окне павильона очень хорошенькую женщину, которую смуглый молодой человек крепко сжимал в объятиях. При виде явного удовольствия, которое испытывала эта обнимающаяся пара, новое чувство возникло во мне. Я тихонько приблизился, чтобы рассмотреть этих красивых молодых людей, которые не заметили моего присутствия.

Вернувшись, я рассказал матери о том, что видел. Она, кажется, вздрогнула и поспешила сменить тему разговора. Той ночью я не мог заснуть. Меня преследовало воспоминание об этой сцене. На другой день, в тот же час я вернулся к павильону, но нашел его пустым. Я собрался возвращаться, когда заметил в аллее темноволосого молодого человека, шедшего мне навстречу. Я подошел к нему и неожиданно спросил, будет ли у него сегодня свидание с молодой женщиной. Он посмотрел на меня сначала изумленно, потом рассмеялся и осведомился о причине моего вопроса. Когда я ему поведал, что был свидетелем вчерашней сцены, он сказал, что ожидает девушку в своем отеле вечером, и пригласил к ним присоединиться. Можете представить дрожь, которую у меня вызвало это предложение.

Все устроилось к облегчению моей задачи. Мать, устав, рано ушла, а отец отправился играть в карты с друзьями. Отель, который мне указал молодой человек, был рядом с нашим. Он меня ждал, сидя на лестнице. Похвалив мою точность, провел меня в свою комнату. Сказал мне, что он аргентинец; во время его рассказа к нам вошла его юная подруга.

Я не знаю, сколько времени провел с ними. Вернувшись в свою комнату, я одетым кинулся на постель и заснул мертвым сном. Этот роковой вечер внезапно открыл мне все, что до тех пор казалось загадочным. За несколько часов наивный и невинный мальчик, каким я был до того, оказался посвященным в плотские наслаждения, Аргентинец, которому я обязан этим посвящением, исчез на следующий день, и более я его никогда не видал.

Первым моим побуждением было пойти все рассказать матери, но меня сдержало чувство стыда и страха. Отношения между существами казались мне такими удивительными, что я сначала считал, что они не зависят от пола. После знакомства с аргентинцем я представлял себе знакомых мужчин и женщин в самых нелепых позах. Все ли они ведут себя так странно? Потерявшись среди нелепых картин, плясавших в моей детской голове, я порой чувствовал головокружение. Когда. немного позже, я заговорил об этом с братом, то удивился, обнаружив, что он довольно безразличен к вопросам, меня занимавшим. Я замкнулся в себе и больше ни с кем не обсуждал эту тему.

В 1900 году я с семьей отправился в Париж на Всемирную выставку. У меня сталось очень смутное воспоминание об этой выставке, куда меня таскали утром и вечером, по изнуряющей жаре, чтобы посетить павильоны, нисколько меня не интересовавшие. Я возвращался измученным и стал бояться выставки. Однажды, особенно устав, я увидел пожарный рукав. Я его схватил и направил на толпу, обливая всех, кто пытался ко мне приблизиться. Поднялись крики, толкучка, общее смятение. Прибежали полицейские. У меня вырвали шланг и отвели меня со всей семьей в комиссариат. После долгих споров, наконец, заключили, что жара помутила мой рассудок, и мы были освобождены, уплатив большой штраф. Чтобы меня наказать, родители запретили мне возвращаться на выставку, не подозревая, что исполнили таким образом мое тайное желание. С тех пор я сам гулял по Парижу с полной свободой; заходил в бары и знакомился Бог знает с кем. Но в день, когда я привел в отель несколько моих новых подружек, родители в ужасе запретили мне выходить одному.

Посещение Версаля и Трианона произвело на меня сильное впечатление. Я лишь немного знал историю Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Узнав подробности их трагического конца, я создал для себя из этих царственных мучеников настоящий культ: поместил у себя в комнате гравюры с их изображениями, перед которыми всегда стояли живые цветы.

Когда родители путешествовали за границей, их всегда сопровождал тот или иной из их друзей. На этот раз им был генерал Бернов[62], которого все неизвестно почему звали «Тетя Вотя». Толстый, очень некрасивый, с длинными усами, которыми он весьма гордился и которые можно было бы завязать у него вокруг затылка, он был похож на тюленя. На самом деле это была сама доброта: тип генерала Дуракина. Он соглашался со всеми капризами отца, который не мог без него обойтись. Он имел привычку употреблять кстати, а чаще некстати, слова «там, внутри!», и никто в точности не знал, что они означают. Эта привычка однажды сыграла с ним очень дурную шутку. Он командовал на параде гвардейским полком, который должен был пройти галопом с саблями наголо перед царской трибуной. В ту минуту, когда требовалось отдать приказ, он крикнул: «Внутри!» и поскакал во весь опор, не заметив, что его кавалеристы, смущенные этим странным приказом остались на месте.

Русские офицеры, даже вне службы, были всегда в мундире. Штатский костюм, который они не привыкли носить, придавал им странную походку, казавшуюся даже подозрительной. Так, отец и его друг возбудили недоверие ювелира Бушерона, когда принесли ему украшения матери, чтобы привести их в порядок.

Увидав драгоценности баснословной цены в руках таких подозрительных типов, ювелир решил пригласить полицию. Он оставался в заблуждении, пока отец не предъявил свои документы, и тогда рассыпался в извинениях.

Однажды я был с матерью на улице Мира, и к нам пристал продавец собак. Маленький рыжий комочек с черной мордочкой, откликавшийся на имя Наполеон, так мне понравился, что я упрашивал мать его купить. К моей великой радости она согласилась. Находя непочтительным оставить собаке имя столь знаменитого человека, я окрестил его Гюгюсом.

Восемнадцать лет Гюгюс был моим спутником, неотлучным и преданным. Вскоре он стал известным. От членов императорской семьи до последних из наших крестьян все его знали и любили. Это был настоящий парижский уличный мальчишка. Он с готовностью соглашался наряжаться и принимал важный вид, проходя перед фотографом. Он обожал конфеты и шампанское, а когда был немного пьян становился уморителен. Если у него были газы, он отправлялся к камину, поворачивался задом к очагу, с огорченным видом, как бы извиняясь.