Феликс Разумовский – Нелегкий флирт с удачей (страница 47)

— Карнавал! — Черный Буйвол стремительно развернулся и, метнувшись в угол, согнулся над парашей; звук желудочных спазмов заглушил на время крики нечеловеческих страданий.

— А что, хорошо шкуру дерет, — оценивающе произнес лысый, задумчиво вздохнул и с видом знатока повернулся к Димону: — Как тебе, товарищ капитан?

Голос его был отрезвляюще-спокойный, невозмутимый, как всегда.

— Да черт его знает, — тот с равнодушием пожал плечами, от души, так, что затрещали все связки, потянулся, — с баб никогда не драл, тем более с белых… Они вообще-то думают, суки, нас кормить? От вида мяса сыт не будешь, борща бы с чесночком…

— Ага, пельменей жареных. — Лысый хмыкнул и прыжком поднялся на ноги, от его безмятежной веселости внезапно не осталось и следа, в голосе прорезался металл. — Эй вы там, говнюки! Хорош блевать, мякнуть и корчиться, как недоноски в банке! Слушайте сюда, говорить буду только раз. — Он обвел взглядом сразу взбодрившуюся аудиторию, ударил кулаком о ладонь. — Не хрен обольщаться, они нас всех убьют, это как пить дать. Так что не ссыте! Подохнем мужиками, с улыбкой, все равно терять нечего. И провожатых на тот свет с собой прихватим побольше, чтобы не скучно было. Запомните, говнюки, судьба индейка, жизнь копейка.

Закончив свой спич, он сплюнул сквозь зубы и снова повернулся к экрану:

— Смотри-ка, Димон, уже освежевали, ну дает эта двухцветная!

— Хотел бы я поглядеть на того, кому она дает. — Быкообразный зачем-то потрогал свой детородный орган, хмыкнув оценивающе, почесал затылок. — Хотя если ее отмыть да на рожу подушку набросить, может, и ничего. С фигурой тетка, с ногами, характер, правда, у нее не очень… Ну да мы и не таких… — Он глянул на экран и недоуменно присвистнул: — Ну ты, блин, посмотри! А прав был Квазимодо, — в натуре, извращенцы сплошные!

То, во что превратилась Ингусик, — ободранный полутруп, освежеванный гомункулус, по которому можно изучать строение мышечного аппарата, — между тем бросили на алтарь, и очередной берсерк, видимо из особо отличившихся, принялся яростно совокупляться с этим кровавым куском мяса. Имидж обязывал — только взметалась наброшенная на плечи волчья шкура да во все стороны разлетались алые брызги. Камера детально прошлась по закатившимся, лишенным век глазам, показала кисти рук, на которых перчатками белели остатки кожи, крупным планом дала перстенек на указательном пальце, неестественно вывернутом. Наконец берсерк поднялся и, размазывая по телу кровь, потрясая мечом и подвывая по-волчьи, принялся кружиться, изображая экстаз. Трибуны вторили ему бешеным ревом, Хозяйка ада торжественно улыбалась. У нее и в самом деле была замечательная фигура.

— Нет, он не извращенец, — Злобин вдруг с убийственной ясностью понял, что смерть его находится совсем рядом; сразу сделавшись необыкновенно спокойным, он презрительно и криво усмехнулся, — он просто хочет выглядеть героем. В древности настоящий воин виделся окружающим как бы с головы до ног в крови врагов — это достигалось волевым усилием, с помощью магических приемов. Конечно, проще вот так…

Договорить он не успел. Под глухой скрежет каменных блоков одна из стен отошла в сторону, и в образовавшийся проем вместе с воздухом ворвались четверо с копьями. Резанули по глазам кинжальные лучи фонарей, и сразу же истошно взвыл Черный Буйвол — сильные руки подхватили его, поволокли прочь. Проход с грохотом закрылся, и наступила тишина, нарушаемая лишь яростными выкриками окровавленного берсерка, который лихо выплясывал У алтаря:

— Один! Один! Один!

Заметив пленника в сопровождении копьеносцев, он закружился еще быстрее, толпа возбужденно загудела. Над трибунами, словно электрический заряд, сгущалось экстатическое безумие…

— Начинается. — Лысый, прищурившись, увидел, как Буйвол схватился за брошенный ему меч, нахмурился, покачал головой: — Ни хрена не умеет, сейчас прирежут. Как куренка.

Он ошибся. Берсерк растянул удовольствие надолго, он убивал противника медленно, видимо, наслаждаясь самим процессом умерщвления. Вначале он отрубил Черному Буйволу правую кисть, а когда, хрипя от боли, истекая кровью, тот перехватил клинок в левую руку, до кости распорол бедро, затем разворотил пах и наконец под исступленный, торжествующий волчий вой глубоко всадил острие под мечевидный отросток. Валькирии сейчас же отволокли еще живое тело на алтарь, сверху бросили девушку-гусара, и берсерк под громогласные вопли трибун медленно перерезал ей горло.

— Один! Один! Один!

Вскоре вновь загудели стены, копьеносцы пришли за Кьазимодо. На экране было видно, что ему дали лангсакс — длинный нож — и спустили трех здоровенных черных псов. Эти растягивать удовольствие не стали… Злобные, специально дрессированные звери взяли человека в кольцо… Длинный, синхронный, беззвучный прыжок — и острые зубы глубоко вонзились в вооруженную руку, легко порвали коленные связки, мертвой хваткой сомкнулись на шее. Хрустнули позвонки, и Квазимодо вытянулся на песке оскалившимся бездыханным манекеном.

— Один! Один! Один!

Бросив мертвое тело на алтарь, валькирии устроили потеху — сдернули с фаллоса девушку-милиционера и натравили на нее собак. Крупный план смаковал мелькающие в беге пятки, кровь, ало струящуюся по ягодицам, вырванные куски плоти. От предсмертного истеричного визга стало больно ушам… Потом один из псов прыгнул девушке на плечи, споткнувшись, она упала, и тут же показали в деталях, как зверь, рыча, отхватил ей сразу пол-лица. А что ему — его далекий предок, волк Фенрир, сожрал самого Одина!

Следом за Квазимодо погиб Лаврентий Палыч. Его, раненного в грудь боевым топором-франциской, так что легкие выперли розовой пузырящейся массой, Хозяйка ада кастрировала, бросив затем ампутированное псам. Трупы уже громоздились на алтаре горой, жертвенная плита была густо полита кровью, трибуны ревели в восторге. Берсерки выли по-звериному, бешено кружились в танце и приносили в жертву Одину рыдающих пленниц — уже четыре свободных фаллоса бессильно повисли на цепи.

Когда пришли за красноармейцем Суховым, тот пустил слезу, грохнувшись на землю, начал вырываться, а оказавшись на поле боя, бросил меч и кинулся наутек. Правда, далеко не убежал и умер мучительно и стыдно. Беловолосый воин в медвежьей шкуре с легкостью догнал его и, оглушив ударом палицы, бросил животом на алтарь, чтобы уподобить женщине… А затем, излив семя, медленно сломал ему шею…

— Что-то мы, братва, в бледном виде. — Лысый отвернулся от экрана, выражение лица его стало страшным. — Мне это не нравится. Пора показать себя, славяне.

И показали. Едва в очередной раз заявились копьеносцы, Прохоров что было сил въехал в пах ближайшему, головой — наконец-то дорвался — раздробил ему кости носа и, вырвав чуть ли не с рукой копье, от всей души вонзил его врагу в мускулистый живот. Лысый уже вытирал окровавленный палец — им он только что пронзил супостату мозг. Быкообразный в дуэте со Злобиным кончали последнего недруга. Еще один валялся убитый точным ударом в кадык…

— Так, братва. Подъем сорок пять секунд, вооружение, снаряжение к осмотру. — Лысый высморкался, глаза его блестели. — Устроим фашистам Сталинград.

Быстро натянули кожаные штаны, опоясались медными поясами с короткими мечами-скрамасаксами и боевыми топорами-францисками, закинули за спины ивовые, обтянутые невыделанными шкурами щиты, взяли копья-фрамеи с наконечниками в форме лаврового листа и сквозь проем очутились в узком, полутемном тоннеле, в конце которого виднелся яркий свет. Коридор этот вывел прямехонько на поле, со стороны, противоположной трибуне. Миновав небольшие каменные воротца, они ступили на золотистый песок.

— Ну, блин, Асгард в натуре! — Кролик Роджер аж присвистнул.

Они находились в огромной, фантастических размеров пещере. Стены ее были сплошь усеяны крупными кристаллами гипса — прозрачными, коричневыми, желтыми, и все это великолепие таинственно переливалось в мертвенно-бледном свете многочисленных ртутных ламп. В центре была просторная площадка с оградой и угловыми постройками, воссозданная по образу Идавелль-поля, где некогда играли в шары легендарные германские боги[41]. За полем золотистым блеском сияло высокое, под самый потолок, массивное сооружение. Видимо, подобие Валгаллы — сказочного дворца, где одноглазый Один пировал с храбрейшими из павших воинов и хранил свои сокровища в сосудах из слоновой кости — ритонах.

— Так, парни, нам главное до конунга этого добраться. — Лысый опустил фрамею на плечо и неторопливо, с добродушной улыбкой первым двинулся по направлению к трибуне. — Возьмем его в заложники, загоним копье в жопу, все будет тики-так. Сейчас развернемся.

Развернуться не дали. В руках Хозяйки ада оказалась рация, и тут же из угловой постройки выскочили трое в камуфляжной форме с автоматами — пули прошли впритирку над головами, взрыли песок у самых ступней и заставили остановиться в паре шагов от алтаря.

— Не ссы, братва, хотели бы пришить — пришили бы. — Лысый миролюбиво махнул стрелкам рукой и воткнул копье в землю. — А я пописаю, пожалуй.

Слова у него не разошлись с делом — он принялся невозмутимо мочиться в сторону жертвенника. Довольно кряхтя, испуская время от времени звучные ветры… Зрители, притихнув, взирали на святотатство, но устроители зрелища не растерялись. Скоро с трибуны на поле сошли четыре воина, все как на подбор мощные, ростом с Димона. Один, уподобляясь богу-громовержцу Тору, держал в руках огромный боевой молот. Сверкнула отточенная сталь, вскрикнули принесенные в жертву пленницы, и Прохоров с бессильным бешенством увидел, что Женя осталась в одиночестве — последним кандидатом на тот свет. Захрипев, он вдруг почувствовал, как внутри словно лопнул тяжелый огненный шар, глаза его горячечно заблестели, волосы на голове стали дыбом, в душе не осталось ничего, кроме всепобеждающей, не знающей пощады ярости. Именно в таком состоянии настоящие берсерки выходили без оружия на медведя, Евпатий Коловрат сражался с тысячной толпой «поганых», а «пламенноголовый» Марций вел своих легионеров в бой.