Феликс Разумовский – Нелегкий флирт с удачей (страница 4)

— Надумаете, звоните. — Лысый ласково ощерился и, протянув через окно визитку, сунул следом стобаксовую купюру. — Это за приятное зрелище. Люблю, когда срань черножопую на место ставят раком.

Тонированное стекло плавно поднялось, навсегда скрыв от Серегиных глаз блондинистую красотку, мощно взревел шестилитровый двигатель, и, сорвавшись с места, «мерседес» стремительно полетел по ночному проспекту. Джип сопровождения, двинувшись следом, на первом же перекрестке перестроился и прикрыл правый бок головной машины — крутизна, европейский класс, высший пилотаж. «Бесятся с жиру, сволочи, бензин девяносто восьмой жгут». Прохоров проводил кортеж взглядом и, убрав, не рассматривая, визитку с баксами, что было сил припустил домой — есть хотелось нестерпимо. Миновав «Электросилу», он ушел направо — так короче, да и светофоров меньше, возле железнодорожной платформы вырулил на Ленинский и скоро уже мчался по знакомой до каждой выбоины гигантской полуподкове проспекта Ветеранов.

Когда-то давно на этом месте были леса да болота, где в нищете и дикости прозябали воспетые поэтом убогие чухонцы. Позже на народных костях сатрапы самодержавия возвели здесь усадьбы, разбили парки и сады с гротами да павильонами, где и предались разврату и нравственному разложению. На берегу Литовского озера высились дворцы с башнями и бельведерами, благоухали заросли шиповника, а на поверхности прозрачных вод расцветали диковинные лилии.

Только трудовому народу это как зайцу боковой карман. Нынче от Лиговского озера остался лишь извилистый овраг, на местах цветников и розариев граждане выгуливают барбосов, а вместо белокаменных хором светятся в ночи окнами «точки», «корабли» и «хрущобы». Кто был ничем… Тот стал никем…

«Опять какая-то падла фонарь разбила». Врубив дальний свет, Прохоров зарулил в боковой проезд, осторожно, чтобы не сосчитать ямы, прополз вдоль девятиэтажки и, миновав помойку, припарковался на своем коронном месте — напротив родимых окон, у трансформаторной будки. Теперь следовало позаботиться о безопасности транспортного средства — у нас не дрогнут, угонят и с ушатанным бендиксом. «Страна уродов». Действуя на ощупь, Серега надел колодку на педали, накинул «кочергу» на руль и, выставив на «торпеду» картонку с лаконичной надписью «Пятизарядный автомат двенадцатого калибра. Стреляю без предупреждения», сдернул центральный провод с крышки тремблера — всяким там буржуазным сигнализациям он не доверял. Отечественным, впрочем, тоже….

Свет в подъезде, как обычно, не горел, и если бы не предусмотрительно захваченный фонарик, Тормоз точно вляпался бы — лестницу основательно заблевали, во всю ширь. «Поймать бы гада». Плюнув, он поднялся к себе на четвертый, бесшумно отпер входную дверь и, оказавшись в прихожей, сразу же услышал, как спрыгнул с подоконника сибирский кот Рысик — снизошел, значит, уважает. К слову сказать, был он хищник тот еще — рыжий, прямо Чубайс, уши все в драках изодраны, и частенько, нанюхавшись хлорной вони от «Белизны», ловил не мышей, а кайф.

— Ну как ты, хвостатый, тащишься? — Потрепав хищника по нехилому загривку, он рысью забежал в гальюн, в ванную и, подгоняемый желудочными соками, двинул на кухню. И тут же в недоумении замер — на плите царила пустота. Ни пюре с домашними котлетами, ни сковородки с жареными пельменями — только разогреть, и за уши не оттащишь, ни вкуснейшего омлета с колбасой и луком. Ничего. Ничего того, что обычно оставляла ему мать каждым вечером уже в течение двух лет. И обязательного послания, ну там, «Сереженька, не пей холодного молока» или «Сыночек дорогой, в пельмени не забудь положить сметаны», тоже не было.

«Ну и дела». Аппетит у Прохорова пропал. Не обращая внимания на урчащего Рысика, он выскочил в коридор и прислушался. Из-за двери отцовской конуры слышалось скрипение пружин, нудно жужжал невыключенный телевизор и слышался густой надрывный храп, а вот в комнате матери стояла прямо-таки мертвящая тишина — оттуда не доносилось ни звука, и Серега почувствовал, как у него перехватило горло.

— Мама, — он поскребся, осторожно повернул ручку и почему-то на цыпочках вошел внутрь, — мама…

В комнате никого не было. На разложенном диване лежало скомканное покрывало, в бельевом шкафу, судя по всему, рылись чужие руки, спертый воздух отдавал лекарствами и бедой. Какой-то убийственной, не подвластной человеческому разуму неотвратимостью…

«Так». Серега подобрал с полу разбитые очки, в которых мать обычно смотрела телевизор, замер на мгновение, собираясь с мыслями, и двинулся будить своего геройского родителя.

Действительно геройского — гвардии майор, правда запаса, три боевых ордена, а уж медалюшек-то всяких — не сосчитать. При этом дырка в легком, кое-как залеченный гепатит и чудом уцелевшая левая нога. Правая, по нижнюю треть бедра, осталась в кабине КамАЗа, подбитого из крупнокалиберного на перевале Саланг. Зато и пил Серегин батя геройски — по-черному. Собственно, на тернистую тропу алкоголизма он встал сразу после демобилизации по ранению, но, будучи неоднократно «торпедирован», нашел в себе силы завязать и заступить на трудовую вахту в народное хозяйство. По новой он запил пару лет назад, когда стало окончательно ясно, что Витька, младший брат Сереги, из Чечни не вернется…

— Эй, батя, — Тормоз открыл дверь, щелкнул выключателем и потряс лежавшего ничком отца за костлявое плечо, — где мать?

На полу валялись порожние флаконы «красной шапочки» — средства для обезжиривания поверхностей, воздух был пропитан перегаром, папиросным дымом и запахом давно не мытых телес, зато на самом видном месте красовалась офицерская парадка, правда без орденов и медалей.

Награды были давно проданы и пропиты…

— А-о-у. — Захлебнувшись харкотиной, Прохоров-старший заворочался, приоткрыл осоловевшие глаза, и по его небритой щеке потянулись слюни. — Пара… Паралик разбил Семеновну… Аккурат «Время» началось… На Костюшко оттащили, паралик…

Он вдруг раскатисто рыгнул, густо, чем-то утробно-прогорклым, погрозил кому-то кулаком и, ткнувшись мордой в подушку, страшно захрапел. Казалось, что у него началась агония…

«Эх, батя, батя». Смотреть на него было тягостно, и, опустив глаза, Серега вышел в коридор к телефону. Однако сколько он ни названивал в городскую больницу номер двадцать шесть, никто не отозвался — понятное дело, ночь, час собаки, время, когда больше всего хочется спать, — так что, плюнув, Тормоз направился в ванную. Утро вечера мудренее.

Горячей воды не было уже месяц, и, с уханьем забравшись под слишком уж бодрящий душ, Серега внезапно вспомнил, как когда-то уходил в армию. Уходил трудно — в первый призыв «изобразил» себе сотрясение мозга, во второй фиктивно брачевался с какой-то дурой, и только с третьей попытки военкомату удалось его захомутать. И вот, сколько было телок, ни одна, сука, не пришла проводить, лишь мать стояла на пронизывающем ноябрьском ветру и совала ему пакеты со съестным. И все плакала, плакала… А харчи эти, к слову сказать, потом лихо оприходовали сержанты на распределительном пункте…

«Кстати, о жратве». Поплотнее прикрыв дверь в ванную, чтобы Рысик не вымазался отбеливателем, Прохоров щедро отсыпал ему «Вискаса» и пошел к себе. Поставил будильник на одиннадцать, потянулся, зевнул и наконец-таки завалился спать.

Снились ему мигающие светофоры ночного города.

Глава 2

— Ну что, друзья-однополчане, начнем, пожалуй. — Вскрыв кодовый замок кейса, Полковник извлек дискету, определил его в недра компьютера, немного поколдовал и ввел шифр доступа. — Итак, что мы имеем?

Он только что вернулся от начальства и, несмотря на чаепитие в генеральском обществе, ужасно хотел есть. Однако крепился, справедливо полагая, что хлеб насущный может и подождать. Главное — дела. Куда более важные, чем у прокурора…

Благодаря кондиционеру воздух в кабинете был прохладен, напоен озоном и чуть заметно дрожал из-за работающих систем защиты. Пахло «Шалимаром» майора Брюнетки, «Шанелью № 5» майора Блондинки, цветущей за окном сиренью и пенковой любимой трубкой подполковника, которую тот, не прикуривая, задумчиво держал во рту.

Дело происходило в миленьком, с эркером и балкончиками, особнячке, утопающем в море зелени, за тройным периметром непроницаемой охраны. Окна здесь были двойные рифленые[3], ворота оборудованы тамбуром, а вымуштрованные охранники с васильковыми петлицами состояли в звании не ниже лейтенантов. Сей домик-пряник в секретных документах значился как объект АБК — чрезвычайной важности, стратегического значения, а занимались в его стенах делом ответственным, жутко серьезным: блюли безопасность родины. Не фунт изюма, не в бирюльки играть, не шуточки шутить…

Тем не менее что Полковник, что его зам, что обе красавицы майорши держались просто, естественно, словно старые добрые знакомые. Без намека на субординацию, на равных. Чувствовалось, что они были крепко связаны, словно альпинисты на спуске, — стоит кому-то одному оступиться, упасть, как сразу же возникнет опасность для жизни остальных. Мгновенная, неотвратимая, будто падение в пропасть. А звания, должности, чины, награды здесь совершенно ни при чем… Они даже были чем-то похожи, эти совершенно разные на первый взгляд люди. Какими-то вроде бы незначительными, несущественными мелочами — мимикой, отдельными жестами, артикуляцией, манерой держаться. Что еще молодой, рано поседевший Полковник, что его невозмутимый, неторопливый в суждениях зам, что длинноногая, а-ля Софи Лорен, Брюнетка, что голубоглазая, с улыбкой как у Мэрилин Монро, Блондинка. Видимо, род деятельности сказывался. А были все они убийцами. Матерыми, хладнокровными и опытными, когда надо напрочь лишенными жалости, сомнения, сострадания и сочувствия. Убийцами на службе родины. Наследующими и преумножающими опыт Судоплатова, Эйтингтона и Дроздова[4].