Феликс Разумовский – Кара (страница 54)

«Мельчает клиент». — Поплевав по обычаю на почин, Ксюха запихала четвертак за чулок. Обтеревшись висевшим на гвозде грязным подобием полотенца, она начала энергично собираться:

— Ах, я забыла, меня мамочка ждет.

Интеллигент был мрачен, попрощался сухо, переживая, видимо, за бабки, недаром говорят, что скорбь о собственных деньгах всегда самая искренняя, а Крыса между тем, сбежав по лестнице подъезда, продолжила свой извилистый путь к Московскому бану.

По Невскому канала нескончаемая люда, было много бухих — жара сказывалась, и, беспонтово прошвырнувшись до вокзала, Крыса лукнулась прямиком в курсальник — перышки почистить. Скоро, наштукатуренная и свежеподмытая, она плеснула «Серебристым ландышем» между грудями и элегантно двинулась к парапету.

На майдане, как всегда, было многолюдно: шлындили пьяные в умат политруки, любители женских прелестей «искали хорька», а лыбившиеся честные ухалки, изображая зазной, крепко держались за своих хаверов. Порева же в это время на бану было ласенко. Многие биксы отчалили на харево к морю, и нынче не больше десятка их в ожидании Рижского поезда вяло тусовалось на парапете.

Пахло обильным, густо сдобренным духами девичьим потом, горлодерно дымились феки. Особой, вихляющей походкой Ксюха плавно вписалась в сплоченные блядские ряды.

— Ну что, лялька, как поработалось тебе? — Необидно оскалившись, Пашка протянула ей размякшую конфетину «Мишка на Севере»: — На, подсласти житуху горькую.

Из себя была она шкапистой фуфленкой, задастой, с мощной витриной. Пребывая в неизменном статусе трехпрограммной-цветной, пользовалась у клиентов успехом. Неподалеку от нее степенно слизывала с палочки эскимо центровая Валерка — классно прикинутая блондинистая хриза, сверхурочница и доппаечница, суперсекс, одним словом. Однако врубался кое-кто, что, несмотря на френговскую рекламу и продетое сквозь чесалку колечко, была она в натуре тулпегой и часто, пробуя пальчик, уплывала только при лэке.

— Эй, гражданин, я ужасно развратная! — Какая-то незнакомая Крысе сявка неумело пыталась замарьяжить очкастого пенька с угольником в руке, у столба яростно чесалась подхватившая неуловимых мстителей Верка Красивая, прозванная так из-за «поцелуя любимого» на лице, а на весь этот кухтрест с отвращением взирал милицейский сержант Иванов.

Будучи кусочником и шпидогузом, женщин страж закона звал двужопыми тварями, а мочалками интересовался только в смысле получения раздачи, когда клеили они псов на лапу.

Наконец где-то неподалеку пронзительно загудело, встрепенулись, изготовившись к работе, бановые шпаны. Пашка повела картофелеобразным шнобелем в сторону перрона:

— Приплыла река.

Толпа встречающих дрогнула, заскрипели колесами тележки носильщиков, и вокзальные воры принялись работать писками — остро заточенными по краю монетами, однако для Крысы началось все не очень кучеряво. Едва она запунцевала высокого курата, по виду лактового фраера, и, решив раскрутить его по полной, ломанулась в привокзальную гостиницу, как сразу же случился облом — на местную кухарку наехали менты, и та ни за какие бабки на хавиру не пустила. Пришлось Ксюхе волочь клиента в ресторанную подсобку и там, в условиях антисанитарных, по-рыхлому прочитать сосюру.

Сразу же зазлобно вспомнив, что хитрожопая Валерка снимает хату рядом с баном, Крыса сплюнула и грязно выругалась. Однако вскоре состав из Риги отогнали на запасной путь, и устроилось все наилучшим образом. Негромко захлопали двери вагонов, давая убежище жрицам любви с их истомившимися спутниками, зазвенели стаканы с прозрачной, как слеза, продаваемой втридорога водочкой. И многие проводницы с чисто прибалтийским шармом принялись совмещать свою основную профессию с древнейшей.

А между тем Северную Пальмиру окутала теплая летняя ночь. Городские шумы постепенно затихли, воздух сделался свеж, а в залы ожидания тихонечко потянулись мойщики — воры, имеющие дело с заснувшими пассажирами.

К полуночи Ксюха уже успела дважды побывать в гостеприимном купе рижского скорого и решила немного передохнуть. Выбравшись на перрон, она неторопливо направилась к буфету и уже около самых дверей кто-то придержал ее за локоть.

— Дорогая, на кларнете сыграем? — Высокий грузин в белом костюме, волосатый настолько, что черная шерсть густо выбивалась из-под ворота рубахи, распушил в улыбке усы: — Со мной пойдем, бабок отмусолю, сколько скомандуешь.

На большом пальце правой руки у него был наколот знак воровского авторитета — летящий орел, и, соврав:

— Я сулико не танцую, — Ксюха быстро пошла прочь. Любитель анального секса резко махнул рукой и направился к безотказной, как трехлинейка, Пашке.

Ввиду ночного времени народу в рыгаловке было не много — изрядно пьяный старлей-подводник давился макаронами с возбужденной сосиской, сарделькой то есть, солистка Клавка в обществе каких-то девах неторопливо хавала пломбир, заедала, видимо, настроченное. Хрустнув юксовым, Крыса протянула его буфетчице:

— Зинуля, свари кофейку.

В обмен на рубль ее осчастливили настоящим двойным в обычной чашке. Заев горьковато-бодрящую жидкость шоколадиной «Ноктюрн», Ксюха по-новой накрасила губы, мазнулась духами и со свежими силами отправилась на работу.

Ходить ей пришлось недолго. Неподалеку от пригородных касс за ней увязался классно прикинутый толстый мужичок — в костюме, очкастый, судя по всему, пыженый соболь.

— Полюби меня, киса. — Дядька был вгретый, густо благоухал коньяком и «Шипром», а из кармана у него торчала настоящая шариковая ручка. — Будь ласкучей со мной, сделай письку ковшичком.

— Да хоть брандсбойтом, пожарным. — Ксюха ухватила клиента под локоть и, быстро подтащив к находившемуся на отстое составу, особым образом постучала. — Лайма, это я, Ксюха.

Вообще-то, проводницу звали Хельгой, но дверь все равно открылась. Толстый, как пивная бочка, рыжий кондюк Виестур, служивший еще и сутенером при своей напарнице, открыл в улыбке щербатую пасть:

— Она очень занята, — и, махнув рукой куда-то в глубь вагона, смачно заржал.

Неожиданно заткнувшись, он уверенно двинулся полутемным проходом мимо дверей, сквозь одну из которых доносились громкие, сладострастные стоны — уж не Хельга ли старалась? — и, отыскав свободное купе, открыл его специалкой:

— Бог в помощь. Желаем чего-нибудь?

— Мы желаем чего-нибудь, дорогой? — На секунду Крыса нежно прижалась к клиенту и, когда тот со второй попытки вытащил из лопатника червонец, повернулась к кондюку: — Виестур, разбодяжь нам водочку черным бальзамчиком.

Моментально тот заказанное приволок. Выжрав адской смеси изрядно, очкастый дядька сделался нежен:

— Иди сюда, моя сладенькая, я тебе на попе бригантину нарисую.

«Нет уж, на фиг». — Быстро раздевшись до рекламы, Крыса аккуратно, чтобы не изгадить, убрала одежонку подальше и занялась клиентом вплотную, однако тот реагировал весьма слабо. Наконец он воодушевился настолько, что смог с третьего захода в Ксюху войти и, страшно этому обрадовавшись, принялся ритмично вихлять объемистым задом:

— Ну, ковшичком ее, родимую, ковшичком сделай.

«Тяжелый боров». — Чтобы клиент опростался быстрее, Крыса крепко ухватила его за бейцалы и начала их тискать, а тот, вдруг поперхнувшись, затих и всей тушей припечатал бедную девушку к жесткой вагонной полке.

— Эй, папа, хорош дрыхнуть-то… — Ксюха с трудом освободилась из-под распаренного мужского тела, и внезапно ее хорошенькая мордочка от отвращения сморщилась — эта пьяная сволочь обгадилась! — Ну ты, мужик, оборзел в корягу! — Она попыталась опрокинуть неподвижного клиента на спину и тут только врубилась, что ворочает жмура. «Мама моя родная». Нехуденькое мурло очкастого перекосило набок, из раззявленного рта потянулись слюни, и весь он стремительно начал приобретать зеленовато-синюшный оттенок.

Дрожа, как на морозе, Ксюха быстро оделась, вытащила из лопатника клиента ярус декашек и рывком отодвинула купейную дверь:

— Виестур, сюда иди.

— Ага, сердце не выдержало, бывает. — Ничуть не удивившись, тот спокойно запрятал в карман отмусоленные Крысой червонцы и со знанием дела принялся дубаря одевать. — И заметь, срутся при этом обязательно. — Он надвинул покойнику шляпу до ушей и ловко прибрал шариковую ручку: — Возьму на память о том, кого грузил. Давай-ка оттащим его подальше от греха, к забору поближе.

Сказано — сделано, и никто на них внимания не обратил даже, потому как все занимались своим делом. Пьяные менты уже храпели сладко, лохудры с высоким КПД использовали свои котлованы, а в целом, не взирая на ночное время, великая держава стояла на почетной вахте — созидала общество будущего. Пообещал ведь лысый любитель кукурузы, что к восьмидесятому году коммунизм победит, вот и старались побыстрей его, окаянного, построить.

Глава двадцатая

…А геомантам, пред зарей, видна Fortuna major там, где торопливо Восточная светлеет сторона…

— Игорь Васильевич, чаю? — Давнишний чоховский приятель Силантий Анатольевич Сысоев был лысым носатым здоровяком и всю свою сознательную жизнь занимался геофизикой. — Сейчас заварим, а то, знаешь, брат, все эти пакеты — сплошное дерьмо собачье. — В подтверждение своих слов он зачем-то показал на клетку с волнистыми попугайчиками, где тоже экскрементов хватало, правда, птичьих, и ринулся к серванту: — Давай-ка с ликерчиком абрикосовым, аспирант тут прогнулся один.