Феликс Медведев – После России (страница 70)
— Даже в то скверное время еще никто не отгонял евреев от русской литературы, как это делают сегодня «патриоты». Даже антисемиты, те, что сегодня по призыву Куняева рассматривают через лупу посмертные фотографии Есенина в поисках следов насильственной смерти от рук убийц-евреев и, не обнаружив оных, приписывают свою неудачу ловкости еврея-фотографа, в то время относились ко мне и к моему выбору с уважением. Кстати, Есенин был темой моего диплома. Больше того, я с увлечением занимался русским фольклором и древнерусским искусством.
Я не собираюсь обсуждать вопрос, есть ли место евреям в «чужих» литературах. Оставлю это Татьяне Глушковой.
Я считаю, что гораздо естественней литературоведу-еврею толковать стилистику Есенина, чем литературоведу-русскому тратить время на сомнительные толкования происков международного сионизма, чем занимается, например, Вадим Кожинов на страницах «Молодой гвардии».
— Есть другой тезис — евреи неимоверно богаты, поскольку они всегда за все платят. Я готов принять на себя ту долю ответственности, которая соответствует степени моего участия в разрушении России, если будет признан принцип равенства в ответственности. Но кто сконструирует такой компьютер, чтобы рассчитать, кто кому должен? Чтобы отделить жертв от палачей?
Три человека в моей семье были в 1943 году расстреляны немцами как партизаны. Донос в гестапо написан рукой украинки Веры Канцедаловой. Ее судили за это преступление и дали 10 лет. Умерла в своей постели. Старший из этой тройки — Василий Кривонос, еврей — сражался под русским флагом в 1903, 1914 и 1941.
Младшему не было шестнадцати лет. Кому мне выставлять счет — немцам, украинцам или русским?
А кто сможет проверить, не заплатил ли по счетам гулаговского палача Френкеля мой дядя Зяма Болотин, инвалид, обманувший медкомиссию, чтобы уйти на фронт добровольцем и погибнуть 20 апреля сорок пятого года в местечке Фюрстенвальде под Берлином? Если эта цена кому-то покажется слишком малой, подброшу им еще одну похоронку, другого дяди — Льва Махлиса, 1943-й. Курская дуга. Да и отцовские ордена не на Тишинском рынке куплены.
Покажите мне того экономиста, который разберется в этом дьявольском гроссбухе. Это для шафаревичей и сычевых все просто, для них мир еще не разрушен до основания. Еще есть над чем поработать.
Если погорельцы, ползающие на развалинах общего жилья, вместо того чтобы объединить усилия и спасти то, что еще можно, начнут отгонять друг друга от пепла некогда принадлежавших им табуреток и веников, да еще произносить при этом возвышенные слова, им никогда уже не подняться с четверенек.
— Это вопрос личного мужества. Мы живем с вами в то время, когда на свет появилась русская «Майн Кампф» — книга Шафаревича «Русофобия» (Ленинград, 1990), когда тиражи откровенно расистских «Молодой гвардии», «Нашего современника». «Литературной России» и др. в несколько раз превышают тиражи «Штюрме-ра» и «Фолькише беобахтер» периода их расцвета, когда еврейские могилы на Ваганьково разрисованы свастиками, когда Гитлера в советской печати критикуют справа, когда действует фашистское подполье. Мудрено ли, что самые большие оптимисты прощаются с иллюзиями? Что дальше?
Кроме того, я не уверен, что нынешний взрыв эмигрантских настроений — чисто еврейский феномен. Изменись условия выезда и легальные возможности устройства людей «там», евреи сразу столкнутся с серьезной конкуренцией со стороны русских. Я далек от того, чтобы доказывать истину анекдотами, но мне вспомнился «застойный» анекдот. Громыко говорит Брежневу: «Леонид Ильич, Косыгин считает, что пора открыть границу». Брежнев: «Ты что, Андрюша, не пройдет и недели, как в СССР мы втроем и останемся». Громыко (мечтательно): «Не думаю. Вы один останетесь».
Во время моей поездки в Москву ко мне не раз обращались неевреи с просьбой о содействии в выезде. Молодая сибирячка, музыковед, спросила: «Если я приеду в Израиль по подделанному свидетельству о рождении, меня не вышлют обратно?»
Не могу удержаться от другой истории, рассказанной мне в Израиле заведующей отделом «Сохнута» (еврейское агентство), который занимается оформлением вызовов.
Из Барнаула позвонила некая Соколова Екатерина Ивановна и попросила вызов для своей семьи, в которой, как выяснилось, нет евреев. Женщине вежливо объяснили, что это противоречит международным и израильским законам, что вызов может быть послан только евреям и членам их семей. Простодушная Екатерина Ивановна все поняла и, извинившись за беспокойство, сказала:
— Мне, конечно, дали не тот телефон. А вы не могли бы сообщить телефон русского «Сохнута»?
— То, что евреи делали на протяжении большей части истории, — молиться. Есть такая еврейская поговорка — «Господи, напугай, но не наказывай».
— Советские газеты с небольшими расхождениями — в зависимости от полета фантазии авторов — живописали историю «вербовки». Кто только не занимался мной — американская разведка, из лиги защиты евреев, некая чета бывших гестаповцев. А в одной статье рассказывалось даже о какой-то финансовой афере, в которую мы с женой якобы влипли в Израиле, чем и привлекли внимание «вербовщиков», так как «людей без грязных пятен в биографии на PC не берут». На самом деле вербуют только в Воркуту или в иностранный легион. На Западе все куда прозаичней — подписывают рабочий контракт, при этом у нанятого, по крайней мерс в ФРГ, по трудовому законодательству больше прав, чем у работодателя. Это значит, что вас не могут без серьезной причины ни уволить, ни понизить в должности.
Еще в Вене в первые часы новой жизни я встретил человека, который приехал из Парижа увидеться с родственниками. Он был одним из руководителей PC, где тогда преобладали потомки старой довоенной эмиграции, люди из так называемой «второй волны», и несколько перебежчиков. Искали новые квалифицированные кадры: Мне предложили работу. Многие тогда сочли бы такое предложение удачей. Но я отказался и уехал в Израиль.
— Советские газеты предпочитали другой эпитет — «ярый». Но дело не в эпитетах. Меня влекла эта страна. Можете называть это сионизмом, романтикой, но я просто не мог отказаться от мечты, которая сбывалась. Я за нее боролся. В тот момент это было единственное место, где я чувствовал себя в безопасности. Я прожил в Израиле около двух лет. Это были лучшие дни моей жизни. Работал на радио, затем редактировал русскую газету.
— Остался. Я приехал в Германию не как эмигрант или искатель счастья, а как гражданин Израиля, заключивший договор с американской компанией. Я никогда не прерывал моих отношений с Израилем, ездил туда служить в армии, проводить отпуск, печататься в газетах. В Германии я иностранец. Едва ли захочу здесь остаться дольше, чем того требует моя работа.
— Мучительно трудно. При всем том, что ФРГ может служить сегодня образцом терпимости к евреям, чертовски трудно было преодолеть чувство национальной подозрительности.
Мне случилось за несколько дней до приезда в Мюнхен оказаться в кабинете врача в Тель-Авиве. Узнав, что я направляюсь в Германию, врач швырнул мою папку в корзину со словами: «Такой еврей, как вы, не заслуживает своего государства. Я отказываюсь вас лечить». И указал мне на дверь рукой, на которой я разглядел корявую татуировку из 5 цифр. Понимаете, для него в этот момент было что-то более важное, чем клятва Гиппократа. Это меня пришибло. Сцена до сих пор у меня перед глазами.
— Поехал. И правильно сделал. Если бы я тогда остался, то, наверное, до сих пор в глубине души считал бы, что ничего не изменилось, что все немцы — прирожденные нацисты и жидоеды, что они ничего не сделали для искупления страшной вины перед человечеством. А это не так.
— Ничего я не простил. Кто я такой, чтобы прощать убийство? Но я и не вправе презирать и наказывать тех, кто к этому не имеет отношения, кто родился после этого кошмара, и лишь для того, чтобы всю жизнь платить по счетам родителей. И они безропотно платят. Немецкий закон преследует даже тех. кто пытается отрицать или фальсифицировать позорные факты немецкой истории. Это приравнивается к нацистской пропаганде… Такие издания. как «Молодая гвардия». «Наш современник» или «Пульс Тушино», здесь не просуществовали бы и дня.
Несколько лет назад судьба свела меня с молодой женщиной, католичкой, перешедшей в иудаизм. На мой не очень тактичный вопрос — почему? — она объяснила: «Когда я узнала, что сделали мои соотечественники с еврейским народом, я не находила себе места из-за того, что не в силах повернуть историю вспять. И тогда я сказала себе — если такое случится еще раз, я хочу быть на стороне преследуемых».