Феликс Медведев – После России (страница 55)

— А что вы вообще думаете о свободе человека, о свободе художника? Кто, по-вашему, свободнее: Горбачев. Сахаров. Солженицын, римский папа… вы?

— Я думаю, что только тот человек свободен, кто ни от кого не зависит, ни от кого ничего не хочет, и если он писатель и его не печатают, доволен и этим. Настоящая подлинная свобода — внутренняя свобода. К примеру, я научила себя совершенно не страдать, если меня кто-то предает… Я готова к этому с детства.

А вот Монтескье считал, что свобода должна быть ограничена законом, потому что, если она не ограждена Законом, тогда начинается насилие. И то, что сейчас случилось в России, понимаете, общественные законы общие — ситуация будет еще сложнее. Мы-то это уже пережили. Сейчас поговаривают, что, дескать, не наложить так свободно, слишком многое позволено. Оглядываемся на Достоевского. Почему молодежь объял скепсис, почему ей так трудно жить сегодня? Потому что она ни во что не верит. Потому что трудно обожать Сталина, один раз пообожал. другой раз уже не хочется. Идет процесс разрушения семьи, нас окружает много одиноких людей. Брак не спасает. По-моему, брак это не только половые отношения. Через пятнадцать лет совместной жизни пол уже может не интересовать, но ведь остается содружество людей, верность друг другу. Так, во всяком случае, было раньше. Ныне нет. Супружеская мораль разрушена абсолютно. И поэтому мир потерян. Мир не знает, что хорошо.

Характер у меня неприятный, но я как-то стараюсь не обижать людей, стараюсь себя угомонить. Считаю, что в условиях свободы можно все сказать и можно против всего протестовать. Но в определенных рамках.

— Судьба эмиграции… Что будет дальше с людьми, прижившимися во Франции? Они сольются с ее языком, нравами, историей?

— Третье поколение русской эмиграции доказывает, что Европа-то была одна, в особенности с XIX века, разница лишь в нравах. Вы знаете, сколько сегодня во Франции неграмотных? Два миллиона. В России, конечно, в свое время было больше. Россию просвещали Бальзак, и Дюма, и Лист, посещавшие и Петербург, и провинциальные города. Культуры конечно же во многом переплелись. Я считаю, что, несмотря на какое-то французское влияние, русские свое русское сохраняют как нечто драгоценное, как фамильный жемчуг.

— Особая полоса в вашей жизни — редакторство в газете «Русская мысль». Расскажите об этом!

— После внезапной смерти редактора газеты ко мне пришел ее администратор, мой старый знакомый американец Петр Шувалов, кстати, женатый на младшей дочке Шаляпина, и стал уговаривать меня взять газету в свои руки, стать ее редактором.

Если честно, то «Русская мысль» в то время была от меня далека. С русской эмиграцией я не была особенно близка, ее плохо знала, газету не читала, она мне виделась узкопровинциальной. Да и новости черпала из газет на разных языках. Шувалову мы с мужем отказали. Он повздыхал, повздыхал и сказал: «Тогда мне придется ее закрыть». И я решилась, подумала, что газета все еще нужна второй эмиграции. И потом мне приятно, что старшие коллеги Слоним, Струве хотели, чтобы я взяла дело в свои руки. В общем, очертя голову, ведь я никогда не делала журнал там или газету, бросилась в этот омут. Первым делом в газете я открыла свободную трибуну. Это не всем нравилось. К примеру, за то, что я напечатала Жореса Медведева, меня побранил Александр Исаевич, бывший в то время уже на Западе. Да и многие бранились, не привыкли к такой плюралистической газете, где оппоненты могут свободно высказывать свои суждения.

С коллективом у меня были чудесные отношения, работали мы без склок и ругани. Это в основном были старые эмигрантские дамы, которые получали мизерную зарплату и трудились во имя дела. Но когда в штате газеты появились сотрудники, представители вашей эмиграции…

— То есть почему «моей». Зинаида Алексеевна, вы имеете в виду третью эмиграцию?.

— …Да, да, третья, то тут я растерялась. Я поняла, что с ними работать не смогу. На работу приходили с опозданием, к делу проявляли незначительный интерес, жалованье ведь было по-прежнему малым. В коллективе появилась одна дама с высшим университетским образованием, но она так ругалась, что один из старых моих сотрудников сделал мне представление, что в такой ругани работать дальше невозможно.

Авторы требовали, настаивали, чтобы газета публиковала все, что они приносили, иногда это были материалы огромного размера. В общем, я была очень рада освободиться от всего этого. Я отказалась даже от почетного директорства.

— А сейчас вы читаете «Русскую мысль»?

— Я получаю, но, как правило, смотрю лишь, простите, некрологи. Там бывают подчас хорошие статьи, но перестроиться уже не могу.

— Кто, по-вашему, наиболее талантлив в эмигрантской литературе?

— Георгий Иванов! Которого не любила, я его терпеть не могла. Но он принадлежал к самому Серебряному веку. В следующем поколении очень талантливым был Иван Елагин.

— Не могу не спросить о вашем отношении к Иосифу Бродскому?

— Считаю его очень большим поэтом, но не люблю надменных поэтов. Я даже Ахматову за это не очень люблю.

— Вы считаете Ахматову надменной?

— Когда я читала книгу Лидии Чуковской об Ахматовой. я еще раз поняла, что Анна Андреевна была надменной. При моем характере я бы разошлась с Ахматовой. Поэт не должен быть надменным. Пушкин не был надменным, он со всеми шутил, он, конечно, был обидчив, потому что у него не было денег, он всегда считал себя обиженным, маленьким… Но когда поэт уже на месте, когда уже признан, тут он не должен свысока смотреть на мир. на людей.

— А Марина Цветаева была надменной?

— По-своему да, она была несчастным человеком, глубоко несчастным человеком, в ее надменности сквозила какая-то самозащита, она многое выдумывала. Она могла первой написать кому-то извинительное письмо, могла унижаться, как бы не думая об этом, просто импульсивно.

— А Бунин был надменным?

— Да, в надменность он играл очень сильно, он мне всегда говорил: «Зина, помните, перед собой надо всегда держать свечу»… Вы знаете, не надо давать себя презирать. Не нужно и у всех просить прощенья. Я считаю, что Бродский сегодня самый большой поэт. Я знаю, что мои слова многих обидят, но что поделаешь, я так считаю. Хотя очень люблю Беллу Ахмадулину, очень. Она бывала у меня в гостях. Я интересуюсь современной поэзией. Снова о Бродском: я предпочитала бы его первые, ранние стихи. Сейчас они слишком элитичны. А кроме того, маленький иногда бывает у него недостаток, прокол вкуса, Ахматова себе такого не позволяла. Ни в едином стихотворении. В ее поистине царственной поэзии все на месте.

— Владимир Набоков был надменным?

— Вы знаете, о Набокове разговор особый, это очень сложная личность, это самый большой писатель из моих современников. Я о нем много писала, у меня целая книга о нем: «В поисках Набокова». Некоторым показалось, что, описывая очень сложный внутренний мир писателя, я будто бы его в чем-то обесценила. Это глупо, — ибо я считаю: писатель одно, а человек — это другое. Не правда ли?

— А Зинаида Гиппиус была надменной?

— Сказать честно, я не особенно жаловала салонные знаменитости, и когда меня впервые привели к Гиппиус и Мережковскому, я заморозилась от их «замороженной» компании. Я подумала, что жизнь такая короткая, мне здесь скучно, и почему я должна сидеть с людьми, которые мне неинтересны. Там были молодые поэты, они пили свежезаваренный чай. они пришли сюда из своих холодных мансард, и они внимали (или делали вид, что внимают) всему, что говорили хозяева дома. А я нет. я не слушала. Я была тогда горячо влюблена в Вячеслава Иванова. Не люблю ни Гиппиус, ни Мережковского, их стихи совершенно вне меня. Это все очень схоластично. Конечно, Гиппиус очень умная женщина. Она видится мне персонажем в своей эпохе. Считают, что она была красивой, но я, к несчастью, красоты ее не видела.

— Как вы отнеслись к тому, что Ирина Одоевцева уехала из Пдрижа в Советский Союз?

— Очень хорошо. Ей было очень трудно жить здесь. У нее не было славы, и она сама шутила: «Поеду в Россию за славкой». Вы знаете, я не сужу людей, всякий волен поступать так, как ему угодно.

— Кстати, Ирина Владимировна действительно стала у нас очень известной. Она издает свои книги, выступает на литературных вечерах. Недавно в Москву приезжала из Принстона Нина Берберова, говорят, что в последние годы она стала здесь, во Франции, очень знаменитой.

— Берберову я мало знаю. Но я не люблю ее книгу «Курсив мой». Она, по-моему, неблагородно плохо пишет. Ирина Одоевцева в своих мемуарах благожелательна, у нее какая-то есть фантазия. А Берберова, я не знаю почему, но вся такая озлобленная, ощеренная. Особенно меня возмутили страницы, посвященные Ивану Алексеевичу Бунину. Там сплошное вранье. Когда я еще работала в «Русской мысли», мне принесли эту книгу. Прочитала ее и очень возмутилась. Я предложила Вейдле, Слониму, Адамовичу и Струве разобраться в книге и написать в газету. Но они все отказались. Они заявили, что в книге столько неточностей, что нужно потратить много времени, чтобы во всем разобраться, очистить зерно от плевел. А недавно ко мне пришли представители телевидения и сообщили, что о Бунине готовится фильм. Я предложила свои услуги, с тем чтобы защитить память Бунина от Берберовой.