Феликс Медведев – После России (страница 41)

— А вы с этим согласны?

— Да. Потому что еще раньше я написала статьи о том, что литература, как всякое искусство, должна менять формы, находить новые сущности. Ведь каждый из нас писал совершенно разные вещи. Мы никогда не встречались и не говорили об этом. Но у нас было одинаковое мнение о том, что литература это тоже искусство, как поэзия, как всякий другой жанр.

— Простите, мне сейчас пришло в голову: а не предлагали ли вы в свое время этим термином перестройку в литературе?

— Это трудно назвать перестройкой, потому что каждый из нас был одинок, у меня, например, нет прямых наследников, да нет и школы. Люди продолжают писать как хотят, как умеют.

— Значит, вы стоите в литературе почти особняком?

— Да. я как-то замкнута в своем мире.

— А каковы ваши отношения с нынешними французскими писателями, с кем-то общаетесь?

— Очень мало.

— И всегда так было? По-видимому, вы по натуре малообщительный человек?

— Да, по натуре я довольно одинока, и меня, я уже сказала, не трогают всякие официальные приемы, встречи. Я на них не хожу.

— Но кто же вам близок в жизни?

— С моим мужем мы прожили шестьдесят лет. Он принимал, как это у вас говорят, активное участие в том, что я пишу. Он был адвокатом, но очень интересовался искусством, литературой и делал многое, чтобы поддержать меня. Он был моим первым читателем, его мнение играло большую роль для меня. Он умер в марте 1985 года.

— Что вас сейчас, помимо работы, привязывает к этому миру, к этой земле?

— Мне кажется, мой маленький домик в деревне, который я очень люблю. Местечко называется Шероне.

— Перед вами. Наталья Ильинична, прошел почти весь двадцатый век. Что вы думаете о нем?

— По-моему, мы пережили ужасный период истории. Расизм. Гитлер — уникум в истории человечества. Ужасное время было, конечно, и при Сталине: насилие, убийство невинных. Пережито две войны, ужасной была и первая война, мне было четырнадцать лет, я многое помню, видела, что делалось вокруг… Что и говорить, невеселый был век.

— А каким вам видится будущее человечества?

— Сказать трудно. Кто бы мог подумать, что будут происходить такие события, как, например, ваша перестройка. Никогда бы не подумала, что это я еще увижу. Это невероятно, поэтому как можно предвидеть, что будет?

— А вообще вы верите в астрологию, в гадания или это не для вас?

— Абсолютно не верю. Никогда не общалась с астрологами, звездочетами. Мне кажется, что это противоречит всякой науке.

— Ау нас сейчас астрология в моде.

— Здесь тоже. Да и повсюду.

— К нам сейчас приходит и Фрейд, еще вчера бывший под запретом. Выходят его книги, о нем говорят, пишут. Мне кажется, что вы фрейдистка?

— Терпеть не могу Фрейда, вы ошибаетесь. Он ужасно сузил все, что мы знаем. Во всяком случае, практические результаты лечения психоанализом в тех случаях, которые я наблюдала, были всегда плачевные. Хотя нельзя не признать, что он сделал интересные открытия в области подсознательного, точнее, бессознательного.

— А ваше творчество — это не подсознательная работа?

— Абсолютно нет. В природе творчества может разобраться каждый, не надо Фрейда, для этого не надо врачей. Просто следует остановиться на некоторых вещах и о них подумать, их почувствовать. Но нам ведь некогда, жизнь проходит быстро, и мы не останавливаемся на мелочах, на частностях, на деталях. А я стараюсь остановиться, посмотреть как бы в микроскоп на переживаемое, зафиксировать, как медленно проходит во мне осмысление чего-то, уловить какие-то токи. И это может каждый. Человек может познать себя и без Фрейда. Без психоанализа.

— А ваша книга «Детство», напечатанная нашей «Иностранной литературой», — она не имеет отношения к подсознательному, ведь вы копаетесь как бы в далеких снах жизни?

— Нет, это воспоминания, никакого подсознания. Там все конкретное, реальное, то, что я как бы старалась заново пережить.

— Заново пережить… А какое событие в переживаемой вами жизни вас особенно взволновало, потрясло?

— Думаю, что… запуск человека на Луну. Ну а в социальном плане — революция семнадцатого года.

— Как вы ее воспринимали?

— Я ругалась, спорила с отцом. Он лично знал Троцкого и Ленина и находил, что их действия — это действия определенной секты, что революция кончится ужасной диктатурой. Но я была «за» хотя бы потому, что революция эмансипировала женщину. Я была очень сильно за революцию. А мачеха моя была против. Многое я поняла, когда в 1937 году поехала с ней интуристкой в Москву на десять дней. Там я поняла, что и отец, и мачеха были во многом правы: ведь я попала в самое чудовищное время, после убийства Кирова, время репрессий, массовых убийств…

— А как же вы не испугались? Сталин мог вас арестовать. ему это ничего не стоило!..

— Тогда мы еще ничего не знали, это было в мае, даже ходили на праздничную демонстрацию на Красной площади, у меня фотография сохранилась.

— А не сохранилось ли в архиве отца каких-то документов. связанных с Лениным, с событиями дореволюционными?

— С Лениным нет. Только семейные предания. Отец уехал из Иванова, потому что брат его был максималистом, участвовал в ограблении банка в Фонарном переулке, и вот он, чтобы спасти брата, бросил Иваново и приехал сюда. И уже не мог вернуться. Сам он не был активным политическим деятелем.

— Вы помните 5 марта 1953 года?

— Конечно, я ликовала, думала, что он никогда не умрет. Так радовалась, я его просто ненавидела после того, что узнала о нем. Я так была рада, что не верила, что он умер.

— Вас, наверное, потряс и XX съезд партии?

— Нет, потому что одержание доклада Хрущева я уже знала. Съезд не был для меня неожиданностью. Мой отец знал прекрасно Бухарина и других вождей революции, и мне казалось странным, что такие храбрые, сильные люди на себя клеветали. Так низко клеветали. Я все думала, что им сделали, чем их напоили?

— Но ведь была и такая книга, как «Москва. 1937» Фейхтвангера.

— Я ее не помню.

— Ну а книга Андре Жида «Возвращение в Россию» вам наверняка попадалась?

— Да. ее я знала. И я восхищалась этим писателем: каким надо было быть храбрым, чтобы написать такую правду.

— А как вы восприняли начало войны Германии с СССР?

— Ужасное ощущение! Сначала мы были в ужасе от пакта России С Германией, мы были в ужасе, когда узнали, что Сталин с Гитлером идут рука в руку. Потом я дрожала, когда немцы наступали. Я дрожала до самого Сталинграда, думала, что Россия погибла. А когда передали, что под Сталинградом немцы попали в плен, родилась надежда. И я безумно радовалась. Стало легче жить.

— Наверняка потрясением для вас была и капитуляция Франции?

— Да. конечно, все плакали, когда немцы вошли в Париж.

— Вы были тогда в Париже?

— Я сперва бежала с детьми и с матерью в Бретань, моего мужа мобилизовали. Я жила там довольно спокойно до тех пор, пока немцы не пришли и туда, они объявили, что надо носить «звезду». А я не хотела этого делать, хотела оставаться свободной, уезжать куда хочу, и делать что хочу. Пришлось прятаться, ведь я объявила себя в префектуре еврейкой.

— Как долго это продолжалось?

— Эти «звезды» ввели, кажется, в сорок втором. Я пряталась у друзей, потом у одной мужественной и милой дамы в деревне, а потом вернулась сюда, в этот дом. потому что наш консьерж был в резистанс, в Сопротивлении.

— А что для вас значила победа над Германией?

— Мы ликовали, радовались, конечно.

— Именно 9 мая 1945-го?

— Когда приехал де Голль, я сидела с детьми, но я видела и сама переживала сумасшедшее состояние счастья. Совершенного счастья.

— Ну а то, что победила Россия, эти чувства для вас были какие-то особенные?

— Конечно, это было особое чувство. Оно родилось во мне еще тогда, когда русские отогнали немцев от Сталинграда.

— Какова была ваша реакция на венгерские события 1956 года?

— Это было чудовищно. А сейчас я рада за венгров, считаю, что в прошлом режиме жить было невозможно.

Шокировал меня и ввод советских войск в Чехословакию, очень шокировал.

— А ситуация с Афганистаном?

— Тогда казалось, что это будет то же самое, что случилось с американцами во Вьетнаме. Так и было.

— Как вы отнеслись к высылке Солженицына из Советского Союза?

— Я считаю, что это удивительно сильный человек, сумевший пойти против такой могучей державы. Он гигант в моих глазах. Абсолютный. Правда…