Феликс Медведев – После России (страница 13)

— Что ты имел в виду, отвечая на вопрос журнала «Иностранная литература», что лучшая твоя проза — некоторые письма друзьям и подругам юности?

— Это действительно так, в юности я писал какие-то письма. Но вопрос в интервью был неправомерный: «Что из всего вами написанного вы считаете лучшим?» А я ничего не считаю, я вообще-то, если честно, не очень доволен тем, что написал, это не совсем то, но у меня нет времени, чтобы что-то улучшить, ведь в конце концов иногда и надо печатать очередную книгу. Что же мне оставалось ответить? Я решился отшутиться: да, письма вспоминаются, потому-то и времена были хорошие, когда я учился в 596-й школе Москвы.

— Тебя выругал в «Литературке» критик Урнов. Надеюсь, что ты не расстроился, не принимай это близко к сердцу. Кстати, он проехался и по Венечке Ерофееву. Как ты относишься к его творчеству?

— Книга Ерофеева «Москва — Петушки» появилась, наверное, раньше других. Было несколько писателей, близких друг к другу, но мы не знали друг о друге. Ерофеев немножко старше меня, но делали мы одну и туже работу, мы искали что-то новое. Этот поиск он начал раньше многих из нас. Уже после «Школы для дураков», спустя несколько лет я открыл Ерофеева, я не читал его до этого и был удивлен многими совпадениями. Не зря профессора-слависты на Западе нас часто сравнивают. Наверное, Урнов под впечатлением одной из таких статей какого-нибудь слависта погорячился и написал эту статью.

— Существует ли для тебя понятие ностальгии, тоски по родине?

— Нет, я испытывал ностальгию по Европе, но не по России. По языку русскому — да, я испытывал ностальгию. Мне дорог был и родной язык, и какие-то европейские мотивы.

— Какую роль в книге играет глава «Теперь. Рассказы. написанные на веранде», загадочно выпадающая из остального текста?

— Эта глава играет роль временного фона. Глава и делает книгу, на мой взгляд. Из повести она делает ее романом, потому что показывает судьбы людей, в окружении которых живет герой. Эта глава мне была нужна. Я специально ее выделил.

— Видел ли ты себя пятнадцать лет назад советским писателем, членом СП СССР? И еще, виделся ли твой жизненный путь с самого начала литературной работы, то есть текст определял твою судьбу?

— Нет. текст не определял судьбу. Я просто решил написать книгу сознательно, я был уверен, что напишу книгу, которая никогда не будет опубликована в Советском Союзе, и поэтому чувствовал себя свободным от всяких обязательств по отношению к советской литературе.

— Язык для тебя средство, цель или что-то третье?

— Не средство, это точно. Цель, может быть, да, поскольку я люблю язык и хочу видоизменять его. В этом, наверное, можно усмотреть какую-то цель.

— Пересеклись ли твои пути с путями Эдуарда Лимонова? Как ты относишься к его творчеству?

— Очень хорошо отношусь к его стихам, особенно к ранним, когда он еще был портным и шил модные брюки, костюмы где-то в подвале ЦДЛ. Это чрезвычайно забавные стихи. Но тот перелом, который произошел с ним в Америке, закономерен, он пошел на это конечно же скрепя сердце. Я понимаю его. Человек выехал поэтом, а в Америке никто не хочет понимать поэзию. Жалко ему стало, что он так останется ни при чем, вот и перешел на прозу. Я рад, что по крайней мере во Франции он пользуется большим успехом. Но Лимонов, безусловно, талант огромный. Я надеюсь, что он сумеет совершить в себе еще один перелом.

— Мне понятны твои чувства и эмоции насчет языковой среды, в которой ты сейчас очутился. Но у нас нынче очень многие нации оказались в твоей ситуации, живя на своей земле. Твое мнение по поводу катастрофического положения писателя-национала в нашей стране, где повсюду звучит только русский язык?

— Я думаю, что писатели национальных литератур должны воззвать к своим народам и пробудить их. И я думаю, что не следует препятствовать разъединению, это единственно правильный путь. Мне думается, что мы были бы счастливее, если бы жили по отдельности.

— Ты стилист. Как ты «пишешь», как рождается фраза?

— Когда я не занят выступлениями, стараюсь работать каждый день, тем более сейчас есть условия для этого. Уже два года назад я стал материально независимым человеком, меня поддерживает фонд моего же имени. В свое время общества, поддерживавшие художников и литераторов, были и в России. Что касается фонда моего имени, то это сегодня довольно редкий случай. Когда-то в свое время был фонд, поддерживавший в Париже Марину Цветаеву.

А как рождается фраза? Я не знаю, как она рождается. Важен звук, все идет от звука. И я жду этого звука, как когда вдруг что-то придет и что-то появляется. Но вообще ответить на этот вопрос трудно, ведь пишу я с детства.

— Я слышал, что ты едва ли не стал обладателем премии Маккартера, это очень дорогая премия, порядка миллиона долларов. Почему же ты потерял эти деньги?

— Некто Маккартер, миллиардер, в своем завещании просил часть его наследства расходовать на нужды американских и отчасти иностранных писателей и художников. И вот. выполняя его волю, несколько десятков премий ежегодно вручается ученым, писателям, художникам. Есть в этой процедуре маленькая тайна: никто не знает, каким образом, кто выдвигает кандидата на премию. В моем случае так получилось: меня рекомендовала одна организация, заявление прошло все инстанции и я уже потирал руки. Но не тут-то было, хотя абсолютное большинство опрошенных ответили: «Да». И вдруг в самый последний момент, когда все предполагаемые отзывы были собраны, оказалось: кто-то очень влиятельный дернул за ниточку. И я остался с носом.

— Кто же это сделал?

— Я не знаю. Могу только предполагать: один из моих недоброжелателей. Назвать его, извини, мне бы не хотелось.

— Саша, ты вроде бы хочешь вернуться домой, а как ты думаешь, почему другие не возвращаются?

— Многие из уехавших убеждают себя, что сделали это по политическим соображениям, хотя уехали они по экономическим соображениям. У многих и то, и другое. Прожив несколько лет на Западе, абсолютно все привыкают к хорошей жизни, даже самые непримиримые к Советской власти, политические эмигранты. Им уж как-то страшновато возвращаться, ибо здесь снова начнется суетная голодная и холодная вчерашняя жизнь: беготня по домоуправлениям за какими-то справками, ежедневное смотрение программы «Время», очереди, нехватки. Инерционно они к такой жизни уже не готовы. Человек есть человек. Себя они успокаивают: «Мы уже не первой молодости. Зачем нам снова переезжать? Возвращаться туда, где постарели друзья, а иных уж нету, да мы там уже ничего и не сможем…» Даже при полной гарантии, если, конечно, кто-то такую гарантию может дать, политической стабильности страны многие уже никогда не вернутся. Почему? Да разве могут они бросить свои роскошные розовые домики? Свои райские уголки. А я в этом смысле несентиментален. Мне не грозит такого рода ностальгия, мне все равно где жить…

Вот ты смотришь на меня удивленно и, наверное, думаешь: «Это он эпатирует». Но я тебе скажу, что, к сожалению, мысли эти не мои. И жаль, что я сам не дошел до них. Я очень хотел бы сам дойти до всего этого, но вразумил меня в свое время замечательный американский журналист Крайский из «Америкэн-пресс». Человек мужественный, немного смешной, забавный, он объездил много стран, как аккредитованный журналист. Мы встречались с ним здесь до моего отъезда на Ваганьковском кладбище поздними вечерами. Он помогал мне с отъездом, брал интервью, писал обо мне. Однажды он сказал, что хотел бы встретиться со мной через несколько лет, чтобы получить подтверждение его мыслей об иллюзии, и он сказал тогда: запомни, что все равно где жить и в какой стране. Кстати, эта мысль сопрягается с мыслью Эрнста Неизвестного о том, что художнику не нужна свобода, художник может жить при любом режиме. Я не хочу сказать, что приветствую диктатуру, я человек глубоко анархический по своему духу, вообще любая власть мне отвратительна, мне многое смешно в государственных устройствах многих стран, да мне и не хочется об этом думать, но даже при жесточайшей сталинской диктатуре, даже тогда, в конце концов, продолжалось искусство, литература. Искусству никто и ничто помешать не может. Я в этом теперь уверен окончательно. Ведь мой опыт оказался таким же, как у того американского корреспондента. Конечно, хорошо иметь машину, приятно быть всегда выспавшимся, полезно вкусно питаться, но разве все это имеет какое-либо отношение к настоящему творчеству?!

— Скажи, пожалуйста, почему ты, давно уже взрослый человек, и в быту, и на обложках книг называешься Саша? Почему не Александр?

— О, это забавно. Кто из нас, уехавших, думал, что когда-нибудь мы вернемся в Россию? Все канаты были оборваны. Поэтому я рассудил, что имя Александр на Западе звучит тяжеловесно, помпезно. Мне нравится имя Александр, но на Западе оно производит впечатление почти опереточное, анекдотическое, особенно для американского уха. Они все равно сделали бы из меня Алекса. А Саша — имя распространенное и считается на Западе полным, не связанным с Александром.

— А первые твои публикации в России были под собственным именем? Ведь ты, кажется, успел опубликовать несколько рассказов.

— Тут тоже любопытно. Когда я начал печататься в «Литературной России», членами Союза писателей СССР уже состояло шестнадцать Соколовых, из них несколько Александров Соколовых. Один из них, уже пожилой человек. может быть, он здравствует и сейчас, нашел мой телефон и, регулярно звоня, стал требовать, чтобы я сменил имя или нашел себе какой-то псевдоним. «Но почему и должен искать себе псевдоним? — говорил я ему в трубку. — Ищите сами». — «Да, — парировал мой оппонент, — но я уже известный писатель, у меня много книг, и вы только начинаете, и вам ничего не стоит обзавестись повой фамилией». Тогда я посоветовался с редактором газеты Константином Поздняевым, и он отрезал: «Даже не думай, пусть он сам меняет фамилию. У тебя хорошие и имя и фамилия». Мой преследователь продолжал приходить в редакцию, скандалил, стучал ногами, требовал… Такая вот история.