Феликс Лиевский – Царская чаша. Книга 3 (страница 19)

Под ночь уже опять слышали соловьёв, близко совсем, да так оглушительно, что топот копыт заглушало местами. И если бы не падали уже почти с сёдел, полюбовались бы душевно…

А пятнадцатого дня20 месяца цветеня, как раз в канун отъезда их из Вологды, день соловьиный настал по всему Русскому простору… И слушать «певцов Божьего сада» вышел государь сам, поутру, до света ещё, после молитв. Там, в посадском саду, под стеною нового Вологодского Кремля, напротив царского покоя, оглушительно провозгласил себя первый из них. А после сразу зацокало и зазвенело переливчато отовсюду. Сердцем умилившись, велел государь не медля собираться и отправляться к Свято-Успенскому Кирилло-Белозерскому монастырю. Всё и так было готово со вчера, и сто двадцать вёрст к вечеру одолели малым поездом. А царица Мария со своими боярынями, чуть свет, проследовала далее, где всего верстах в семи скромно обитал Горицкий Воскресенский монастырь, в котором как раз сейчас, второй год уж, отбывала свою опалу княгиня Евфросинья Старицкая, и с нею вдова царского брата Юрия, княгиня Палецкая, постриженная по смерти его под именем инокини Александры. Надо сказать, слухи распускались о бедственном положении Евфросиньи в заточении, однако перемещалась она по окрестностям свободно, и нельзя было сказать, чтоб очень нуждалась, а сама исправно в Кириллов жаловала что-то душеспасительное. Вот и недавно, в канун государева приезда, навещала из своего Горицкого Белозёрскую обитель и беседу имела с игуменом, и добавила к шестнадцати образам, уже хранящимся там от её щедрот, ещё четыре, с пеленами, шитыми золотом и серебром, а к ним – чарку серебряную и десять рублей.

Процветающая, внушительная каменными крепостными стенами и многогранными башнями, не уступающая размахом и числом строений Троицкой Лавре, над самой гладью Лохты21 обитель эта словно покоилась дремотно. Не было здесь той деятельной суеты, что их встретила в Лавре, всё казалось тут тишайше благолепно замеревшим. Весна не спешила, холодком и большой водой пахло, дымом, простором таким, и ветерок, снежно-сладкий, доносил ровный шорох сухих зарослей тресты со взмелья в отдалении от берега… По лёгким волнам озера Глубокого бесшумно скользили стаи уток, и две длинные тёмные лодки со стоящими на их носах фигурами, не то монахами, не то просто в долгополых кафтанах, и с тонкими длинными жердями вёсел в медлительном скольжении. Так Белозёрская «Великая государева крепость» и запомнилась Федьке. И даже после того, что узнал о её тайнах нелицеприятных, вставала эта картина мирная перед ним, как образ, долженствующий незапятнанным быть.

Проходя внутрь Святыми воротами, под звон колокольный, Иоанн оглядел удовлетворительно леса над возводимою тут же, над ними, церковью Иоанна Лествичника, что заложена была по его велению и по вкладам царевичей от имени его. Только начиналась она, первым венцом, но быть обещала очень красивой, с высокой стройной башенкой кровли и луковкой серебряной.

Дальше было всё обычным порядком, игумен Кирилл с братией, и старцами, разумеется, в чёрных коптырях, в знаках схимы, встречали, кланяясь, и государь ему к руке прикладывался и благословения просил.

Трапезная поразила простором, саженей семнадцать на семнадцать, не меньше, с высоким гранёным столпом церкви Введения Марии во храм, с нарядно украшенным кокошниками большим барабаном, через который проникало много света… Житийников кеновийных тут толкалось до восьмидесяти сейчас. И они косили на государя, кланялись, само собой, и смиренно садились по лавкам перед столами, а меж ними, разнося угощения, сновали иноки помоложе и служки. У одного такого Федька принял поднос, чтобы отпробовать самому то, что выставлялось перед государя с царевичами… Тут же рядом, по чину, восседал боярин Хабаров с бояриным князем Фоминым, которые именовались теперь инок Иоасаф и инок Варнава. Федька отметил их дородность и полнокровный вид, как бы опровергающие страшные толки о здешних монстырских зстенках. А под застенки для ссыльных опальных определён был тут целый тюремный двор, с отдельными, Троицкими, воротами.

– А где ж Шереметев? – Иоанн с одобрением отведал монастырской ухи, обратившись сразу к игумену и обоим «сидельцам».

– Так а он хворает, вроде бы как, просил сегодня себе трапезу в келью доставить, Великий Государь! – с ехидством, как показалось Федьке, отозвался Хабаров, а Фомин кивнул, добавивши, что «инок Иона потребовал себе горячего вина красного, полбочонка», а также двоих своих тутошних приятелей, тоже из остриженных своих дворцовых, и вот они этак болеют вместе. А бывало, что человеков до осьми в одиночную келию к нему набивалось, и тут уж одним полубочонком было не вылечиться никак. Игумен страшно глянул на Фомина, однако ничего от себя не стал говорить, так что сразу понятно было, что никто тут Шереметеву не указ. «Э-э, а вас, стало быть, не приглашает, то-то вы друг дружку скверно выставляете! Никак, пособачились!» – Федька отпил глоток, с поклоном ставя серебряный кубок справа перед государем. Иоанн повёл бровью, а сидевшие чуть поодаль пришлые старцы из Ферапонтова скита и Нило-Сорской пустыни переглянулись, несомненно, весь разговор слыша. И с поклонами многими государя сопровождая из-за стола, не замечая слегка обеспокоенных взоров игумена, на них кидаемых, испросили дозволения с государем побеседовать на досуге и без помех.

После отдыха и молебна обыкновенного, длившегося никак не менее часов четырёх и с певческим хором, очень даже недурным и немалым, государь посетить пожелал книгохранилище, и ту часть монастырских палат, где хранилась казна. Потому как всегда, и в этот раз тоже, не с пустыми руками прибыл, конечно. Зная внимание Иоанна ко всему, что касаемо хозяйства, не менее чем к духовному исканию, игумен Кирилл провёл его чрез все поварни, что длились обширно вдоль Сиверского озера, и через летний квасной погреб, примыкающий к поварням, угоститься ещё раз добрым крепким квасом, которого всякого изготовлялось здесь в избытке. В хранилище оказалось уже и повернуться негде, так тесно громоздились там лари и всякие поставцы с вешалами, где со вниманием и прилежно таились от света всевозможные дары от разных дарителей. Государева казна, пополняемая тут постоянно, последнее время обрела ту же важность, что нынешняя Вологодская. Опять невесть как, но молва просачивалась, что царь, дескать, боярам и воеводам своим не доверяет, и, к походу новому готовясь, исхода его не ведая, на Бога полагаясь, и себе соломку подстилает, да всё из золота с серебром, а сам, случись чего, бежать хочет не то в Швецию, не то поближе, но точно через Ладогу…

Рассматривая богатейшие сабельные ножны и другое разнообразное оружие, всё с наводкою драгоценной, Иоанн заметил, что вскоре уже мало будет места, и пора строить Оружейную палату, подобно Кремлёвской. Игумен охотно согласился, и так вышли они обратно наверх, с южной стороны казённого хранилища, к священническим келиям.

Всё так тихо, мирно, недвижно было опять. Свежий и светлый, как стекло, день погасал. Чисто выметенный двор стоял пустой, вся братия в этот час по своим кельям сидела, как видно, занимаясь всё тем же делом, что «всему главизна» в монашеском поприще, то есть – именно неустанною и непрестанною молитвою о грешном мире, и благоспасении душ своих. Федька усмехнулся, представив, что и Шереметев, который не явился к трапезе пред очи государевы по причине хвори, называемой похмелье, разумеется, может, тоже молится, как знать, а скорее всего дрыхнет, как и его сотрапезники… Как и Хабаров с Фоминым. И уж их души, несомненно, в мире пребывают и полном со всем согласии.

Опять стало слышно соловьёв… Над поварнями закурились все трубы над не менее чем шестью очагами, и засновали туда-сюда работники, чёрные трудники, большинством в мирском, но кто – в рясах простых послушнических, подвязанные длинными фартуками. Впрочем, кроме как кухонной суеты, да ещё по уборке обширных дворов, как-то не заметно было никакой особой деятельности. Невольно припоминалось большое и многосложное хозяйство, что затеял и держал так успешно у себя на Соловках бывший их игумен Филипп… Как сказывают, сам не гнушался он никакого труда, хоть и не должен уж был по сану ни дров пилить, ни зерно ворошить, ни по мельницам и пахотным угодьям мотаться. Федька спросил тихонько у старца Дионисия, что из Пустыни, чем обычно день монаший занят, и отчего здесь не видно никого из монашествующих ни за каким делом… По келиям, может, прядут либо шьют чего, как это в женских обителях заведено? Они как раз направлялись поклониться гробу преподобного Кирилла, обители основателя, и он отделился от государя, шедшего впереди с возвратившейся из Гориц царицей и сыновьями, в окружении священства. Старец Дионисий ответствовал благостно и ожидаемо: сюда, в обитель, приходят не за суетностью смертной доли, а небесной благости взыскать, и нуждающиеся в покое, оттого все заняты молитвенными помышлениями непрестанно. И Господь, видя то рвение, хранит их как-то… Зато и других, кто окрест обители по счастью проживает, вознаградил об попечителях блага их душевного возможностью заботиться, каждому по промыслу его земному: крестьянину – пахотой, охотнику – добычей, солевару – солью, а именитому помещику – и прочими излишками имущественными. Монахи же от даров этих по скромности своей не отказываются, тем и живут. Отчего Федьке помнился в ответе его, вроде бы очевидном, подвох скрытый, он и сам не знал. Но это вскоре, тем же вечером, прояснилось вполне.