Феликс Лиевский – Царская чаша. Книга 2 (страница 19)

Царица Мария, оживлённая более обычного, хотя и не так, как на охоте, вид имела милостивый, много улыбалась и мужу, и гостям, и даже, как Федьке почудилось, ему. Ничего доброго от этой к себе перемены Федька, понятно, не ждал. Приписывал её настрой прибытию ко двору, вместе с гонцами от князя Темрюка Айдаровича, певцов и игрецов с отчизны царицы, принесших с привычными ей с детства звуками печальных протяжных песен и ярких горячих плясок будто бы сладкий привет.

И сегодня царица приглашала государя разделить с ней удовольствие досуга и, оставшись наедине, выслушать намеренно для него сочинённое и разученное лучшими музыкантами Кабарды сказание об святом князе Искандере Невском… С огромным любопытством государь соизволил согласиться. Тогда царица Мария, просияв подобно звёздной молнии в синих вечерних небесах, испросила дозволения самой взять в руки маленький апэ-пшынэ57и присоединиться к музыкантам, чтобы задавать им лад, и порадовать его своим искусством. С улыбкой государь одобрил и эту её просьбу. А пока захотел послушать, каковы её новые подручные мастера веселья. Царица громко хлопнула в ладоши, приказывая их позвать, а государь пожелал себе вина, и тем повелел всем присутствующим тоже веселиться и угощаться хмельным.

– О Воине-богатыре нам спойте! – взмахнув крылом рукава бордовой ферязи шелковой, серебром-гранатом дивно изукрашенной, велела царица голосом властным и звучным.

Песнь о Великом воине, некогда, в века незапамятные, сокрушавшем сонмы врагов и горы воздвигающем, оплакивающем гибель друзей, и свои сомнения в одиночестве, восхваляющем красу возлюбленной, и безудержно празднующем победы, предпочитающем всегда муки и смерть бесчестью и предательству своей правды, зазвучала на малознакомом языке предков горских князей. Но и без слов, кажется, была внятна всякой чуткой, бесстрашной, огненной душе, в коей в самом деле жив воин.

– А ведь не плоше будут наших скомарей, а, Федя? Есть в том игрании и пении и плясании, повествующих нам о потехе, о мирском, и о святом, о подвигах и славе, лекарство от кручины! – молвил Иоанн склонившемуся к нему с чашею Федьке, и накрыл своею ладонью белую руку сидевшей рядом царицы.

Федька прислуживал ему, всё подмечая. И этот государев восторг, всколыхнутые огненные вихри были видны ему тоже…

Все эти басмеи и свирели, балабаны, зурны, пшынэ-дыкуакуэ и шичепшины, харе и апэ-пшынэ, схожие видом с бубнами и рожками, барабанами и домрами, с гуслями и дудками, смыками и скрыпицами, и звуки издавали им подобные, а всё ж являли союзно с голосом певца картину отличную от той, что привычна была собранию. И от бесшабашного лихого скоморошьего пляса, и от хороводного беззаботного веселья, от неторопливого торжественного хора какого-нибудь шествия, и от плакальных нежных песен. Не было это и ненавистным всякой русской душе горланным хриплым воем и гнусавым крикливым треньканьем, порой сопровожадющими стойбища степняков… И струнный перелив начинался тонким ручьём, сплетаясь с вступающим издалека как бы дробным стуком копыт, вызывал затем и звон скрещенных сабель, и страстную мольбу небесам об удаче, и в полную силу виделся гром битвы, эхом вторили ему с невиданной быстротой вскрикивающие струны и протяжные возгласы им в строй… А барабаны и дудки в руках музыкантов, сурово сосредоточенных, как и певец, умолкающий время от времени, сливались уж в один непрерывный грохот… Неистовая и неудержимая сила этого наигрыша, этого вольного сильного напева пугала робеющих гостей чужестью и напором, мнившимся чуть не диавольским, и они сидели, замеревши, в послушном молчании. А государь, подавшись вперёд, свои зрелища в том наблюдал, трепеща ноздрями, горящим взором пронзая музыкантов и устремляясь в беспредельную даль, забывшись в сердечном остром веселье. Царица Мария, сжимая рукояти на поручнях кресла, казалось, удерживалась, чтоб не встать сейчас же и не ринуться перед ним в танец. Право сказать, положа руку на сердце, Федька и сам в смятении находился, до того несносно было стоять недвижно, никак не дозволяя себе выказать обуревающий телесный голод… Точно разгорячённый жеребец на жестокой привязи, стреноженный, он рычал внутренне, и грудь его размеренно тяжело вздымалась, а рука стискивала крыж отсутствующей сабли. И вот, достигнув всевозможного громкого слияния, выдержав самый протяжный напевный крик, и голос и игра оборвались. Тишь оглушающая повисла. Федьке показалось, что он слишком слышно дышит.

Музыканты стояли в глубоком поклоне. Царица Мария смотрела на государя, ожидая его слова, уверенная, что сумела угодить мужу. Так оно и было. Государь выразил большое удовольствие и велел щедро наградить тех, кто доставил его душе сегодня настоящую радость.

Государь поднялся, все тоже встали. Подозвав Сицкого, он и Федьке указал стать рядом с ним перед собою и царицей. Пир завершился поздравлениями им от царственной четы, преподнесением завёрнутого в шёлковую парчу подарка царицы для невесты, и – победоносным её взглядом на кравчего, которого государь отпускал до завтра от себя.

Усталость и муторность вдруг напала на него, ехать никуда не стало охоты, и одеяние, с утра носимое, показалось уж не тем и не чистым вполне, пыльным каким-то… Ожерелье жемчужное душило, ворот мешал вздоху. Удержав Сицкого по пути к дворцовому выходу, он повинился, что в сегодняшних беспрерывных хлопотах не мог иметь обручального кольца при себе, потерять опасаясь, а потому отправляется сейчас за ним. И присоединится к ним с батюшкой у Троицкого моста, через время самое малое. А поторапливаться было надо, чтобы, к воеводе ещё заехавши, где остальные собирались, поспеть к назначенному часу.

– Сеня! Дай-ка мёду, что ли… Готов? Вижу. И захвати ещё себе переодеться – ночевать у батюшки будем снова.

– Фёдор Алексеич… Случилось что? – принимая пустой ковш, Сенька участливо склонился к господину, сидящему с неподвижным ликом. А им ведь пора двигаться, коли господин желает ещё полностью переоблачиться и власы освежить до свидания с невестой. Хотя, по мнению Сенькиному, и так было замечательно.

– Да нет. Всё взял? Сапоги белые, главное. И кафтан становой белый, аксамитовый, что с серебром и чернью.

– Мы же вчера ферязь лазоревую, вроде…

– Делай, что сказано! Да, и к нему тогда уж – рубаху новую, ту, розанового шёлку атласного. Беги! – он вскинулся, забирая в поясной кошель ещё кое-что для себя. И фиал свой драгоценный, убывающий с каждым днём… Конечно же, обручальный перстень он вчера ещё отдал матушке, чтобы та сберегла его по правилам и разумению до самого часа урочного. И гребень свой сандаловый. Более никому никаким себя чесать не дозволит, тем паче – свахе.

– А пояс какой тогда, Фёдор Алексеич?.. – Сенька высунулся из платяной коморы с большой седельной сумой и ворохом кушаков через руку.

– Этот. Дальше сам соберусь – седлай Атру, и покровец длинный накинь, синий! Прочий убор – серебро.

Выехали.

Костры караулов миновали.

У въезда на мост подождали немного подъезжающий отряд во главе с воеводой Басмановым и князем Сицким, едущими рядом в стремя.

Навстречу то и дело попадался люд разный, их завидевши, снивающий шапки и низко кланяющийся, поспешно убираясь с проезда на обочины.

Осень, пока что ещё ясная и тёплая, окрашивалась по посадам всё гуще червонным и золотым, и закат наливался спелым яблоком. Отовсюду веяло дымками жилищ, в остывающем к ночи лёгком мареве дышалось легко и приятно… В другое время Федька отдохнул бы красотой этой, прогулкой пользуясь. Но сегодня, сейчас не давала ему покоя нутряная грызня. Конь, чуя его непокой, утробно порыкивал, косил взором и принимался припадать на задние ноги, пританцовывая под ним. Федька бранил его ласково, выравнивая ход, по атласной шее гладил и трепал, унимая тем и своё сердечное нытьё.

Дома их уже вовсю поджидали. Арина Ивановна, похудевшая и спавшая с лица от треволнений и непривычной ей городской бытности, поздоровавшись с гостями и просив их располагаться, тотчас кинулась обнимать сына, и к груди его припадала так, словно его у ней отнимают навеки.

– Матушка, что ты, что ты, живой я и здоровый, – он ласково, смехом, отстранялся, мягко обнимая её плечи. – Всё ль готово, как я просил?

– Всё, всё, Феденька, в бане там…

– Арсений! Пошли скорее… Ты к гостям ступай, матушка, мы сами управимся… Только корицу с гвоздикой58 вели мне истолочь в молоке.

Освежившись дынным пресночком, на гульфяной водке59 вымешанном, ополоснувши кудри простоквашею, отчего они заблестели чистым шёлком, окатившись из рук Сенькиных после жаркого настоя мяты с донником студёной водицей колодезной, обсохнув чуть, в накинутом банном тулупчике бегом воротился в дом, в спальную комнату, где теперь проживал Петька с дружком Терентием, спавшим тут же у него в ногах… Там уже разложен был в порядке весь наряд, и принесено матушкино зеркало, и стакан заказанного молока.

Опасался Федька, что не успеть волосам как следует высохнуть, а дорогою примнутся под шапкой, и через то не выйдет княжне Сицкой показаться во всей красе. Хотел уж посылать Арсения за горячими камнями и ступицами железными, но успокоен был: все ещё угощаются, трогаться пока не торопятся, поскольку от Сицких передали через человека, что сватья Анна Даниловна припозднилась с выездом, после вчерашнего застолья прихворнув, видимо. А без неё, понятно, всё равно не начнут.