Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 68)

Я повернул голову.

Димка стоял в коридоре, держась рукой за косяк, и смотрел на меня очень серьёзно. Несколько секунд он, видимо, сопоставлял увиденное с тем образом, который успел запомнить до моего отъезда. Потом его лицо вдруг оживилось. Он издал какой-то нечленораздельный радостный звук и пошёл ко мне, всё ещё чуть неуклюже, но уже гораздо увереннее, чем в тот день перед Байконуром.

— Па-па, — по слогам выговорил он.

Я сглотнул вязкую слюну, присел на корточки и подхватил его на руки. Прижал к себе и на секунду уткнулся лицом ему в плечо. От сына пахло домом, молоком, чем-то детским и тёплым. Самым родным запахом на свете.

— Ну здравствуй, крепыш, — проговорил я ему в макушку и поцеловал. — Как же ты быстро растёшь…

Димка немедленно разразился новым потоком детского лепета, словно докладывал, как прошли его дни, пока я отсутствовал.

Катя смотрела на нас и улыбалась.

— Поесть хочешь? — спросила она.

Я рассмеялся от души.

— Спрашиваешь? Конечно, хочу, — сказал я и притянул её к себе. — Я скучал. По вам, по дому.

Катя прильнула ко мне, прижалась щекой к моей груди, а потом отстранилась и проговорила:

— Тогда проходи. Будем есть. Я как раз закончила готовить.

На кухне было светло, тихо и удивительно уютно. На столе стоял хлеб, были разложены тарелки. На плите стоял чайник и большая кастрюля, из которой доносился одуряющий запах борща.

Я сел, не выпуская Димку из рук. Катя поставила передо мной полную тарелку борща, рядом положила блюдце с тонко нарезанным салом с розовыми прожилками. Рядом опустились плошка со сметаной и тарелка с перьями зелёного лука и зубчиками чеснока. Напротив села она сама.

Я посмотрел на Катю. Она встретила мой взгляд, и в её глазах загорелся огонёк любопытства.

— Ну? — спросила она тихо. — Как там?

Я на секунду задумался. Потом ответил, решив подразнить её:

— Далеко.

Она улыбнулась.

— А ещё?

Я тоже улыбнулся.

— Красиво, волнующе, немного страшно. Трудно. Но… — я оглядел кухню, её, сына у себя на руках, стол, — дома всё равно лучше.

Катя встала, обошла стол и наклонилась ко мне. Поцеловала в висок. Потом погладила Димку по спине.

— Вот и хорошо, — сказала она. А потом хитро глянула на меня и спросила: — Значит, больше никуда не полетишь?

Я ответил на её улыбку такой же хитрой.

— Сегодня — точно нет, — ответил я.

Она рассмеялась. Я тоже.

И, наверное, именно в эту минуту для меня вся лунная миссия подошла к концу. Не там, среди десятков репортёров под вспышки камер, а здесь — на кухне, рядом с семьёй, которая стала моим якорем в этом мире. Маяком, который ярко освещает мою дорогу и не даёт сбиться с пути.

Эпилог

Степь за эти годы почти не изменилась.

Всё такой же сухой ветер, всё то же высокое небо, всё та же жёсткая, выгоревшая земля, над которой по утрам воздух ещё держит ночную прохладу, а днём снова начинает дрожать от жары. Если бы не новые площадки, корпуса, и машины, можно было бы решить, что время здесь и вовсе остановилось. Либо идёт иначе: медленнее, осторожнее, тягуче.

Я стоял на смотровой площадке Байконура и смотрел на ракету.

Сейчас передо мной стояла не та, что унесла нас когда-то к Луне. И страна была уже не та. Точнее, страна-то как раз осталась собой, только развилась, окрепла, упрямо проломила для себя новый путь, отличный от того, что был в моей прошлой жизни, которую я сейчас вспоминаю с трудом.

Ракеты, корабли, станции, техника — всё это ушло далеко вперёд. И всё равно, сколько бы лет ни прошло, вид готовой к старту машины по-прежнему что-то цеплял глубоко внутри.

Я глядел на неё и думал о том, какой путь мы прошли.

О Луне.

О том первом шаге, после которого вся моя жизнь, да и не только моя, окончательно изменилась.

О тех, кого мы потеряли.

О тех, кого сумели удержать.

О тех, кого спасли и, кого не смогли спасти. Всякое было за эти года.

А ещё я думал о тех, кто, несмотря ни на что, всё же дожил до этого дня.

Я уже давно не был тем молодым капитаном, который смотрел на космос голодным взглядом и рвался туда любой ценой. Возраст всё же брал своё.

Не в том смысле, что я сдал или раскис. Нет. Просто пришло другое состояние. Более спокойное. Я по-прежнему люблю дело всей жизни, но уже не рвусь сам лезть в кабину.

Давно принял тот факт, что моё место теперь в другом. Не в ложементе, а здесь. На Земле. А полёты — дело молодых. Ну а мы им в этом поможем, направим.

Кресло начальника ЕККП на поверку оказалось не таким спокойным, как многие думают, а скорее бесконечно хлопотным. Бумаги, комиссии, согласования, споры, деньги, люди, сроки, ответственность, снова люди.

И всё же я ни разу не пожалел, что в итоге сел именно в это кресло. Наверное, потому, что слишком хорошо знал цену ошибкам и цену правильным решениям.

А ещё потому, что успел побывать по обе стороны. И там, наверху, где ты зависишь от тех, кто остался внизу, и здесь, внизу, где от тебя зависят те, кто полетит вверх.

Сергей Павлович до этого дня, к сожалению, не дожил. Но зато он успел увидеть гораздо больше, чем должен был увидеть в той, другой истории. Успел дожать своё, успел ещё не раз помочь увидеть стране путь, по которой она потом шла многие десятилетия. Он ушёл не сломанным, не выжатым досуха, а человеком, который сделал всё, что считал нужным. Для таких, как он, это, наверное, и есть самый правильный финал жизни.

Отец прожил дольше. Успел понянчить внуков. Мы долгие годы работали с ним бок о бок. Он даже несколько раз жёстко и очень вовремя поставил меня на место, когда я начал чересчур верить в собственную непогрешимость. И за эти уроки я ему благодарен и по сей день.

Ушёл он уже старым, но крепким человеком, до последнего сохранив ту внутреннюю сталь, которой я в нём всегда восхищался. И до сих пор иногда ловлю себя на мысли, что перед сложным решением автоматически думаю: а что бы сказал отец?

Ершов… Этот, как мне кажется, не изменился бы даже под прямым ударом метеорита. С возрастом он стал только дотошнее и опаснее для тех, кто пытался играть против государства.

После истории с Тареевым и всей той сворой, что решила променять страну на обещания и собственные алчные аппетиты, он ещё много лет вычищал подобную дрянь без лишней шумихи. А потом, когда наконец ушёл на покой, внезапно занялся рыбалкой.

Катя… Я улыбнулся, подумав о ней.

Сколько лет прошло, а она так и осталась той девчонкой с большими зелёными глазами, которую я некогда полюбил.

Хотя она выросла не самой тихой женщиной на свете, нет. Хех. И не самой покладистой. С характером у неё всё было в порядке и в молодости, и сейчас.

Но именно это я в ней, наверное, и любил всегда особенно сильно. Она не растворилась ни во мне, ни в славе, ни в детях, ни в годах. Так и осталась собой. Красивой. Умной. Живой. Иногда язвительной. Иногда очень нежной. И до сих пор способной одним взглядом напомнить мне, что начальник ЕККП я где угодно, но только не дома.

Димка вырос незаметно быстро. Так часто бывает с детьми: вроде только вчера шлёпал босыми ногами по полу и тянул ко мне руки, а потом смотришь — и перед тобой уже взрослый мужик.

Он не пошёл в космонавты. Сказал как-то, ещё совсем молодым, что на одну семью и одного покорителя космоса более чем достаточно. Выбрал своё дело, но всё равно остался рядом с космосом — пошёл в инженеры.

Иногда спорит со мной так, что я прямо слышу в его интонациях и себя молодого, и Катю одновременно. Очень взрывное сочетание, если вдуматься.

А младший…

Вот из-за него я сейчас и стоял здесь.

Я поднял взгляд выше. Ракета была прекрасна. Стройная, мощная. Внутри неё сейчас сидел мой младший сын. И если бы кто-то сказал мне там, в далёком шестьдесят девятом, когда я стоял на Луне и думал только о том, как бы вернуться домой, что однажды буду вот так провожать сына на Марс, я бы, наверное, ответил, что человек, конечно, должен быть оптимистом, но не до такой же степени.

А вот поди ж ты.

Жизнь иногда подбрасывает вот такие повороты.

За спиной послышались шаги.