Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 63)

Не ужас-ужас, конечно. Но ощутимо. Плечи гудели, руки тоже. Во рту пересохло. И всё равно я чувствовал облегчение.

Но это облегчение было недолгим. Самое нервное нас ещё только ждало. Нужно было понять, подходит ли снятый с «Луны-15» узел к нашему блоку Д и удастся ли вообще поставить его на место. А для этого нам предстояло снова лезть наружу.

— Не раскисаем, — сказал Гагарин. — Самое весёлое только начинается.

— Да я и не сомневался, — ответил я.

У панели мы только ещё раз сверились со схемами, маркировкой и тем, что успели увидеть снаружи. Я быстро сопоставил обозначения на снятом узле с документацией и с тем, что помнил по нашему блоку. Вроде похоже. Но по-настоящему радоваться было по-прежнему рано.

С Земли тут же понеслись команды. Королёв, технари, ещё кто-то — все включились в процесс.

Нам говорили, что снимать в первую очередь и в какой последовательности это всё делать. Затем объяснили, что необходимо проверить до установки, куда смотреть после замены. Работать всё равно предстояло снаружи, прямо у нижнего отсека, где стоял наш повреждённый узел.

Когда с теорией было покончено, мы снова начали готовиться к выходу наружу. Инструмент, крепления, страховка, порядок работы у блока Д — всё пришлось прогонять по новому кругу.

После подробного инструктажа я взял инструмент в руки и посмотрел на Гагарина.

Он кивнул.

— Ну что, Сергей, — проговорил он. — Давай чинить наш билет домой.

На этих словах мы и приступили к починке.

Глава 24

Москва.

В тот самый час, когда вся страна, затаив дыхание, ждала голоса с Луны, в Москве проходила совсем другая работа. Здесь не было ни аплодисментов, ни репортёров, ни красивых слов о подвиге. Но она была очень важна для всей страны.

Александр Арнольдович Ершов не любил совпадения. Слишком хорошо он знал, что часто за ними прячется чья-то воля и чей-то расчётливый ум.

Поэтому, когда первый срыв старта произошёл ровно так, как он и предполагал, он не испытал ни радости, ни злорадства. Только короткое удовлетворение человека, который верно рассчитал направление удара. А затем он начал действовать. Теперь нужно было нанести ответный удар.

Первых исполнителей взяли быстро. Дальше пошло легче: кто-то из них дрогнул на первом же допросе, кто-то — на втором. У парочки дома в тайнике нашлись деньги, которые на его жалованье скопить было нельзя даже при очень бережливых расходах.

Генерала Филинова, которого за глаза давно уже прозвали Филином, тихо и без шума взяли ещё ночью. Он сперва пытался держать лицо, но потом заговорил. Хотя и тогда он пытался юлить, но Ершову и этого было достаточно, чтобы получить полную картину событий.

К утру на стол Ершову легла папка с именем, которое в иных обстоятельствах произносили вполголоса, с уважением и осторожностью. Константин Павлович Тареев. Секретарь ЦК. Один из тех людей, кто привык входить без стука практически в любые кабинеты. Он был из приближённых к самым верхам правления страной.

Ершов пролистал папку, закрыл её и некоторое время просто сидел, глядя в окно.

Потом поднялся, поправил пиджак и сказал:

— Поехали.

К тому времени, когда на Земле готовились к лунной конференции и связисты проверяли каналы связи, Тареев уже понял, что почва уходит у него из-под ног.

Впрочем, такие люди, как он, чувствуют подобные вещи раньше других, потому что привыкли жить в мире намёков, полуулыбок и внезапно меняющейся атмосферы, которая незримо витает в воздухе.

Из служебного здания он вышел не через главный подъезд, а через боковой, ведущий к внутреннему двору и ведомственному гаражу. Двигался он быстро, но старательно изображал на лице спокойствие.

Пальто на нём сидело безупречно, шляпа тоже. Лицо было немного бледным, но на людях оно и раньше особой румяностью не отличалось. Со стороны вполне можно было подумать, что высокопоставленный товарищ Тареев просто спешит по неотложным государственным делам.

У гаража уже стояла неприметная тёмная «Волга». Возле неё переминался с ноги на ногу водитель — не его штатный, другой.

Тареев обменялся с водителем парой коротких фраз, быстро огляделся и вместо того, чтобы сесть на заднее сиденье, шагнул к багажнику.

Ершов, наблюдавший за этой сценой со стороны, мрачно усмехнулся.

Ну надо же, человек, который полжизни разыгрывал из себя важного государственного деятеля, замысливший госпереворот, в решающую минуту полез прятаться в багажник. Очень ироничная деталь, которая многое говорит о нём как о человеке.

— Дела, — тихо сказал Ершов, стоя в тени арки и наблюдая за всем этим со стороны. — Какая, оказывается, гибкая политическая позиция.

Рядом с ним негромко фыркнул один из его подчинённых.

— Работаем? — так же тихо спросил он.

— Работаем.

Машину выпустили со двора практически без задержки. На первом посту её пропустили. На втором — тоже. А вот на третьем, уже перед выездом за пределы охраняемой зоны, шлагбаум не поднялся.

Водитель высунулся в окно, сказал что-то с раздражением человека, привыкшего возить больших начальников. Дежурный постовой флегматично выслушал его, но вместо ответа сделал знак открыть багажник.

— Вы что, с ума сошли? — возмутился водитель. — У меня спецпропуск!

— Багажник, — повторил постовой.

В этот момент к машине приблизился и Ершов. Он шёл медленно, без спешки, как кот, который знает, что мышка уже никуда не денется. Лапу протяни — и она его.

Водитель, увидев его, сразу как-то осунулся и побледнел.

— Открывайте, — сухо скомандовал Ершов.

Тот машинально дёрнул рычаг.

Крышка багажника поднялась.

Внутри, между серым пледом, двумя вещевыми сумками и запасным колесом, скорчившись самым недостойным образом, лежал Константин Павлович Тареев.

Некоторое время все молчали.

Потом Ершов чуть склонил голову набок и проговорил с вежливым, почти светским удивлением:

— Константин Павлович… А я-то думал, вы человек большого государственного масштаба. А оказывается, ваш масштаб в багажник вполне ладно помещается.

Тареев медленно выпрямился. Лицо у него стало землистого цвета, злое.

— Это произвол, — проговорил он хрипло. — Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?

— Прекрасно понимаю, — ответил Ершов с намёком на улыбку. — Именно поэтому и пришёл лично. Вылезайте.

— У вас нет права…

— Вылезайте, Константин Павлович, — повторил Ершов всё тем же спокойным голосом, но на улице словно похолодало, а солнце спряталось за облака. — Не усложняйте себе и без того плохой день.

Тареев посмотрел на него с такой ненавистью, что другому человеку, может, и стало бы не по себе. Но Ершова подобными взглядами было не пронять уже очень давно. Он таких за жизнь навидался столько, что впору коллекцию собирать.

Тареев всё-таки выбрался наружу. Оправил пальто. Попытался вернуть себе хоть сколько-то достоинства. Получалось плохо.

— Вы делаете большую ошибку, — проговорил он, глядя Ершову прямо в глаза. — Очень большую.

— Да нет, — сказал Ершов. — Ошибку вы сделали. И не одну.

Дешёвый театр с толкотнёй и заламыванием рук устраивать не стали. Его окружили и повели обратно в помещение. Разговор состоялся позже, в его бывшем кабинете.

Тареев сидел прямо, подбородок держал высоко. Пытался сохранить вид человека, который якобы выше обстоятельств. Но руки его выдавали: пальцы то сжимались, то разжимались, будто он всё время боролся с желанием вцепиться во что-нибудь.

Ершов сидел напротив и молча листал бумаги.

Он не спешил. Пусть дозреет, помолчит и осознает, что на этот раз ему не соскочить.

Наконец он закрыл папку, положил её на стол и посмотрел на Тареева.

— Скажите мне, Константин Павлович, — проговорил он негромко, — чего вам не хватало?

Тот не ответил.

Ершов продолжил: