Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 55)

Перед запуском ракеты-носителя «Восток-2М» он спонтанно написал её имя на корпусе. Запуск прошёл успешно. А потом это событие стало началом многолетней традиции, которая сохранится и в будущем.

Есть и другие версии, но мне нравится именно эта. Да, чёрт возьми, вот такой я романтик. Все космонавты в душе романтики, как мне думается.

Сопровождающий терпеливо ждал рядом, делая вид, что ему всё равно, что именно я там вывожу.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

Я отдал ему перчатки и почти бегом направился обратно.

Второе утро старта прошло иначе. Вчерашняя нервозность сменилась сосредоточенной тишиной. Завтракали молча, почти не глядя друг на друга. В автобусе тоже никто особенно не шутил. Даже ритуал с колесом мы выполнили как-то больше для галочки, без вчерашнего веселья.

После вчерашнего сорванного пуска все стали серьёзнее, что ли. Готовились к очередному подвоху. И именно поэтому начали меньше болтать и больше сосредоточились на деле.

Когда нас снова посадили в кабину и за нами закрыли люк, я поймал себя на том, что тоже жду подвоха почти на каждом этапе. Вот сейчас не сработает связь. Вот сейчас ЦУП опять замолчит. Вот сейчас снаружи побегут какие-нибудь люди. Но ничего такого не было. Наоборот. Всё шло сухо, чётко и по делу.

Отсчёт начался.

На этот раз его не прерывали. Всё шло как по маслу. И это не могло не радовать.

Я сидел в кресле, чувствуя под спиной жёсткость ложемента и ремней, и ждал только одного момента — когда машина под нами наконец оживёт и мы полетим.

Наконец это случилось.

Сначала мы ощутили нарастающее внутреннее рычание — низкий гул двигателей первой ступени. Конструкция дрогнула, затем затряслась мелкой дрожью. Звук шёл снизу вверх, вибрируя в металле, передаваясь через ложемент кресла прямо в позвоночник.

Потом к нему добавилась вибрация. Она отличалась от той, что испытываешь в самолёте на разбеге. Более грубая, тяжёлая. Гораздо мощнее. В какой-то момент мне показалось, что всё вокруг разом превратилось в один огромный гудящий механизм, внутри которого сидим мы.

— Пошла, — коротко сказал Гагарин.

И в следующее мгновение нас вдавило в кресла.

Сначала нас просто тяжело прижало. Потом ещё сильнее. Потом звук сделался сплошным. Он уже не гудел где-то там отдельно. Пошла плотная работа двигателей, от которой всё вокруг дрожало.

Говорить приходилось с усилием.

Каждое слово сначала нужно было словно вытолкнуть из груди через эту навалившуюся тяжесть, а уже потом оно доходило до микрофона.

По корпусу ракеты шла дрожь, от которой зубы временами сжимались сами собой. Приборы перед глазами слегка подрагивали. Металл вокруг начал жить своей бешеной жизнью. И при всём этом голова, как ни странно, оставалась очень ясной.

Потом характер вибрации изменился.

Где-то внутри, за слоями металла, отработал следующий этап, и сразу всё заработало чуть по-другому.

Мы уходили вверх.

Доклады шли с паузами: вибрация и электромагнитные помехи мешали устойчивой связи. Мы повторяли каждую фразу дважды, а ЦУП подтверждал приём короткими сигналами. Но машина шла уверенно, как и должна была — без сбоев, без отклонений.

Потом наступил тот самый момент, от которого у меня всегда ёкало внутри. И дело было не в перегрузках.

Внезапно вокруг разом всё изменилось. Вес, державший нас в кресле, исчез не сразу, а будто провалился куда-то. Предметы в кабине слегка дрогнули. И маленькая игрушка, которую нам подарили дети из подмосковного детского дома, вдруг повисла в воздухе, а шнурок, на котором она держалась, безвольно обвис.

Мы заметили её одновременно.

Небольшая, смешная на вид, она в эту секунду была важнее любого индикатора.

— Есть невесомость, — сказал Волынов.

В его голосе я впервые за всё это время услышал не сухую собранность, а что-то очень похожее на выдох облегчения и радости.

Я тоже выдохнул. Так глубоко, будто до этого полдня дышал вполсилы.

Вот теперь можно было позволить себе признать: старт состоялся.

Дальше пошла работа уже не предстартовая, а орбитальная. Проверки. Доклады. Контроль систем.

Сейчас нам было не до красивой картинки и любования планетой со стороны, как это любят представлять обыватели. Всё это будет позже.

А в эти первые минуты после выхода в космос у нас дел хватало и без восторгов. Нужно было убедиться, что всё, что должно было сработать, действительно сработало. Что машина в порядке, что связка выведена как надо и что можно двигаться дальше по плану.

И только когда с Земли подтвердили, что всё идёт штатно, мы позволили себе немного расслабиться.

С Земли вскоре пришла команда готовить переход на следующий этап и держать курс к Луне.

Я выслушал её, улыбнулся про себя и тихо, почти себе под нос, пропел:

— Он сказал: «Поехали!» и махнул рукой…

Волынов и Гагарин повернули головы в мою сторону, явно не поняв, что это было. Потом Юрий Алексеевич хмыкнул и рассмеялся в голос.

А затем и мы с ним следом.

Вот так, смеясь и всё ещё не до конца веря, что самое трудное на этом этапе уже позади, мы и взяли курс к Луне.

Глава 22

После того как мы взяли курс к Луне, потекла обычная полётная жизнь, по которой я невероятно соскучился и теперь ощущал себя на своём месте. Словно в отчий дом вернулся, где тебе всегда рады и всегда ждут. Вот такие у меня ощущения, когда я возвращаюсь в космос.

Но работа прежде всего. Сперва мы проверили всё, что только можно было проверить после выхода на курс. Гагарин работал с навигацией и связью с Землёй, Волынов вёл свой участок по системам и расходу, я занимался контрольными проверками по бортовой аппаратуре, сверял показания, переписывал цифры, подтверждал, где что уложилось в норму, а где есть мелкое отклонение, которое пока не опасно, но лучше его держать в поле зрения.

Потом пошла коррекция, проверка результатов, потом снова связь. Так всё и продолжалось по кругу.

Корабль ввели в режим медленного вращения — так называемый «режим барбекю». Один оборот за несколько минут. Это нужно, чтобы тепло равномерно распределялось по корпусу: один борт не перегревался под прямыми лучами солнца, а противоположный не переохлаждался в космической тени.

В кино это, наверное, выглядело бы красиво. На деле же ты просто замечаешь, что в иллюминаторе всё очень плавно и неторопливо меняется: сначала Земля, потом чернота, потом край корабля, потом снова Земля. И так час за часом.

С едой в космосе тоже всё интересно. Ничего сложного, но и на обычный обед это не похоже. На Земле человек может не заметить, как между делом что-то перекусил, запил чаем и пошёл дальше.

Здесь так не выйдет. Любой приём пищи становится отдельным небольшим ритуалом.

Сначала нужно аккуратно достать пакет из сетчатого крепления, придерживая его, чтобы он не уплыл в невесомости. Потом, если это сублимированное блюдо, подсоединяешь специальный штуцер к пакету, вводишь отмеренное количество тёплой воды из системы водоснабжения и тщательно разминаешь содержимое. Ждёшь пару минут, пока сухая смесь впитает влагу и достигнет нужной консистенции. И только после этого можно приступать к еде — медленно, аккуратно, без спешки, стараясь не разбрызгать капли.

Рацион у нас был разнообразный, на этом не экономили и кормили хорошо. Часть продукции шла в тюбиках, часть — в мягких пакетах. Мясные и овощные смеси, творожные, напитки и далее по списку. Меню сбалансировано и выверено до мелочей.

После очередной проверки и связи с ЦУПом у нас на несколько минут стало тихо, но вдруг Гагарин хмыкнул и сказал:

— Кстати, журналисты всё допытывались, как в космосе в туалет ходят. Прямо жизни им без этого не было.

— Ага, один из самых частых вопросов был, — отозвался я. — Животрепещущий, я бы сказал.

Волынов коротко усмехнулся.

Разговор этот возник неспроста. Как раз сейчас мы готовили сброс отходов.

В целом никакого секрета здесь не было. С жидкими отходами на лунных кораблях всё решалось через штатную систему сброса. У нас был специальный мочеприёмник с герметичным клапаном и накопительным баком. После использования содержимое под давлением выводилось за борт через дренажную систему. С остальным справлялись специальные герметичные пакеты. Занятие, мягко говоря, не поэтичное. Но без него никуда.

Пошёл сброс.

Тихо щёлкнуло, и за иллюминатором в черноте космоса потянулось искрящееся облачко. Сначала мелкое, потом оно растянулось, разошлось веером и заиграло в солнечном свете.

— А красиво полетело, — заметил я.

Юрий Алексеевич повернул голову, несколько секунд смотрел, потом фыркнул:

— Вот ведь, прости господи. Земля вон какая красивая, хоть картину пиши. А ты любуешься летающей мочой.

— Между прочим, — вздёрнул я указательный палец, — тоже часть космонавтики.