Феликс Гилман – Восхождение Рэнсом-сити (страница 26)

Или:

«Привет, Мэй. Это твой брат. Я вспоминал твое письмо – ты говорила, что молилась обо мне, – и еще вспоминал, как в детстве в Восточном Конлане убежал в лес, а когда вернулся, сказал, что жил там с холмовиками. Кажется, тогда ты помолилась за меня в первый раз – прежде за меня никто не молился. Тогда я разозлился, но теперь знаю, что ты хотела, как лучше. Может, ты и права и я правда веду себя неразумно. Молитва-другая мне не помешают, я отплатил бы тебе за них сполна, если бы только знал как».

Или:

«Мистер Бакстер, я никогда не писал вам раньше, но, возможно, мое имя вам знакомо – я изобретатель и делец, как и вы. Ваша книга о тернистом пути к богатству всегда меня вдохновляла, я знаю ее почти наизусть. В третьей и шестой главах вы говорите, что даже в самый трудный момент не впадали в отчаяние, потому что знали, что предназначены для великих свершений. Отличная хитрость, хотел бы я знать, как она действует.

Возможно, вы читали о так называемом „чуде в Уайт-Роке“. Это моих рук дело. Все случилось не совсем так, как написали в газетах, но посмотреть было на что. Когда-нибудь мое изобретение изменит мир. Я хотел бы с вами поговорить. Сейчас у меня не все ладно, но, возможно, однажды человек вашего положения узнает во мне родственную душу и протянет

руку помощи.

Большую часть писем я не отправил. Это было мне не по средствам. Но я наскреб денег, чтобы отправить последнее письмо мистеру Бакстеру, после чего уехал из города, не решившись дождаться ответа.

Три недели я жил в поселении под названием Раздвоенное Копыто, где представлялся Джо Рейзером и зарабатывал на жизнь тем, что писал письма за других людей, в основном о коровах. Там меня впервые настигли слухи. На рынок заявился человек с полудюжиной коз и новостями о том, что бродячий агент Стволов по имени Джон Кридмур, черный как ночь, колдун Рэнсом и белокурая красавица изобрели Аппарат, способный убивать Локомотивы Линии и демонов Стволов, и сейчас они пробираются с ним по дороге на северо-восток к самой станции Хэрроу-Кросс. Это был известный пьяница, и никто ему не поверил. Но я все же покинул город и в соседнем увидел в газетах рассказ о происшествии в Уайт-Роке.

У меня не было денег, чтобы построить новый Аппарат. Даже если бы они у меня были, я бы не решился. Я не знал, смогу ли. Не помнил, как это сделать. У меня сохранились кое-какие записи и наброски после происшествия в Уайт-Роке, но сейчас они казались мне бессмысленными, как детские стишки или загадки. Я корпел над цифрами при свете свечей, но расчетам не хватало стройности. Я забыл, как выглядел свет Процесса. Снова проходя через Колдуэлл, я купил опиум на узкой улочке и весь ясный, холодный день проболтался на улице, пытаясь вспомнить свет, но так его и не увидел, хотя заметил много странного. Я ужасно скучал по мистеру Карверу.

Однажды я написал такое письмо:

«Мистер Карвер! Мне жаль, что ваши последние сказанные мне слова касались того, что я украл идею. Но все было не так. Я хотел бы вам все объяснить, или, может, вы смогли бы все объяснить мне. Хочется, чтобы вы снова были здесь и мы смогли поговорить в последний раз».

Но, разумеется, слать это письмо было некуда. Не осталось даже могилы пастора Карвера. Процесс уничтожил все.

Я оказался в Домино, так как слышал, что им нужны инженеры. Город стоял на берегу реки Айр, всего в полумиле вверх по течению от лагеря линейных. Домино недавно разбогател. Линейные везли сюда товары, машины и людей с северных фабрик, и в карманах у жителей Домино осели кое-какие средства. На главной улице города красовались дома с еще пустыми, недавно отстроенными верхними этажами и новенькими товарами в витринах, на которые не находилось покупателей.

Я стоял в очереди у одного из таких зданий. Весна еще не вполне наступила, и, несмотря на яркие краски и сверкавшие на солнце витрины, стоял промозглый холод. Наконец я оказался в начале очереди и вошел внутрь, и мне позволили представиться сидевшему за столом мужчине в черной шляпе, смерившему меня взглядом, как бракованную деталь или гнутый гвоздь, который еще можно выпрямить. Я назвался вымышленным именем и описал свой опыт и знания – ложные в деталях, но правдивые по сути. Быстро нацарапав что-то в тетради, мужчина сказал, что я могу им пригодиться, и назначил мне оскорбительно низкое жалованье. Он сказал, что в Домино нужно провести электричество, эффективности и модернизации ради и согласно требованиям линейных из лагеря Айр. Затем он пододвинул ко мне договор и авторучку. В договоре было оставлено место для моего имени, а внизу значилось: «Корпорация „Северный свет“». Я ответил, что скорее умру с голоду, чем буду работать на корпорацию «Северный свет». Мужчина забрал у меня авторучку и спросил, в своем ли я уме. Я снова вырвал у него авторучку – не знаю почему – и ответил, что дела у меня, может, идут и не очень, но гордость еще осталась. Он снял шляпу и встал. Мы обменялись еще двумя-тремя словами. Я вел себя не лучшим образом и не люблю об этом вспоминать. Два каких-то человека взяли меня под руки, вывели из здания и выбросили на улицу. Я вскочил на ноги, отряхнулся, развернулся со всем достоинством, на которое был способен, улыбаясь, словно мне все было нипочем, и зашагал к берегу реки, где встретился с членом экипажа парохода «Дамарис», который предложил мне работу – думаю, главным образом благодаря моей улыбке.

– Почему бы и нет, – улыбнулся я.

Земля надоела мне до смерти. Настало время попробовать себя на воде. Если б я смог, то наверняка поднялся бы в воздух.

Высоченный увешанный фонарями пароход «Дамарис» был красный, с черными золотыми деталями, с выкрашенным в белый гребным колесом и напоминал оперный театр или бордель, сбежавший с улиц большого города в поисках приключений. Пыльный, скрипучий и местами прогнивший, не первой молодости, но еще отчаянный. «Дамарис» было не место в таком городе, как Домино, а его экипаж был не в восторге от близкого соседства с линейными. Пополнив запасы, высадив пассажиров и взяв меня на борт, пароход сразу же поплыл дальше, чему я был только рад.

Владельца «Дамарис» звали Джон Сазерн. У него не хватало двух пальцев на левой руке, а левый глаз из-за старого шрама был прищурен, словно подмигивал. Макушка головы у него была совершенно лысая, но сзади наблюдалась длинная седая шевелюра, а такие же седые усы свисали до самого твердого от крахмала, но грязного воротничка. Все эти странности придавали владельцу «Дамарис» сомнительный вид. Я сразу понял, что, вопреки всему, он мне понравится, но человек он дурной и не будет платить мне честно и вовремя.

– Имя?

– Хэл Роулинз.

Рукопожатие у мистера Сазерна было очень крепким. С секунду он свирепо разглядывал меня, затем усмехнулся:

– Что ж, я слыхал имена и похуже, мистер Роулинз. Чарли сказал, вам нужна работа. Похоже, вам есть что рассказать. Как и всем нынче. Но молчите. Петь умеете?

– Не пробовал, но думаю, смогу научиться. Чарли говорил, вам нужен…

– …тот, кто понимает в машинах, да. А вы понимаете? Чарли сказал, вы много умных слов знаете. Скажите-ка что-нибудь умное.

– Свет, – ответил я, – следует считать видом энергии, сходным по своим свойствам с электричеством или теплом. Это созидательная энергия, представляющая более утонченную форму чистого эфира; темнота – лишь ее отсутствие. Свет…

Я цитировал одну из энциклопедий, выпущенных джасперской издательской корпорацией Бакстера, отрывки из которой знал наизусть.

– Ладно, ладно. Вы линейный, мистер Роулинз?

– Нет.

– Линейным на мой корабль ход заказан. Я двадцать лет по этой реке плаваю, с тех пор, как сама Дамарис еще жила и танцевала. Вы танцуете, мистер Роулинз? Нет? Неважно. Для этого у нас есть девчонка. Двадцать лет плаваю, и с каждым годом дела все хуже и хуже, а Линия все ближе. Нынче я на плаву только ей назло.

Я действительно заметил, что пассажиров на «Дамарис» было немного.

– У меня с Линией свои счеты, – сказал я. – Я вас понимаю.

– Только мне о них не рассказывайте, – махнул рукой мистер Сазерн. – В школе учились?

– Да. Но немного. Я самоучка.

– Мы плывем на восток до Тригорода и заходим в Джаспер, где есть университет. Иногда на нашем пароходе плавают сынки богатеньких. В чем дело, Роулинз, не хотите посмотреть большой город?

– Расскажите лучше о машинах. Что я должен делать? Насколько я заметил, колесо крутится, так сказать, по старинке.

Это выражение джасперские профессора назвали бы эвфемизмом, то есть волшебным словом, из-за которых мир кажется лучше, чем есть. На самом деле я имел в виду, что гребное колесо «Дамарис» крутили холмовики, закованные в цепи под палубой. Мистер Сазерн смерил меня испытывающим взглядом, и я было подумал, что он что-то скажет на этот счет, но вместо этого он кивнул и хлопнул по крышке пианино.

Должен сказать, что на верхней палубе «Дамарис» был бар, полный потрепанной роскошной мебели, вызывающих картин и слабого сладковатого запаха гнилого дерева. Также в нем было пианино, рядом с которым мы сейчас и стояли.

– Гм… – протянул я. – Пианино? Я представлял все иначе, но думаю, смог бы научиться играть.

– Оно не то, чем кажется, мистер Роулинз.

На самом деле пианино было тем, о чем я никогда не слышал раньше. Оно появилось в мире так недавно, что еще не имело названия. Джон Сазерн называл его самоходным пианино, самоиграющим пианино или чертовой рухлядью. Изобретатель же назвал его музыкальной шкатулкой.