Феликс Эльдемуров – Тропа Исполинов (страница 9)

— Боже, сколько вокруг всего… — прошептала Олеона. — Сколько свободы, сколько простора… Цвета! Звуки!..

И тут же всё испортила (о женщина! Пусть и просто девчонка!):

— Нас отсюда не смоет?

Тинч отрицательно затряс головой: глупости.

— Может быть, приплывём сюда в другой раз?

— Будущим летом. Завтра я ухожу в Бугден, на заработки. До весны.

— А ты говорил, что дней через пять, — напомнила она.

— Говорил… — признался Тинч.

— Ты уходишь, папа уезжает… — сказала Айхо. — О чём это вы с ним поспорили?

— Так…

Ему так хотелось рассказать о тысяче вещей: и о том, что деньги, на которые ему бы жить да жить в эти пять дней, пришлось потратить на аренду лодки, но он ни капельки об этом не жалеет, и о том, что он, сын Маркона Даурадеса, никогда не сидел на лошади, и тому была причина — мечта стать настоящим моряком, а ведь ни один уважающий себя моряк не станет и пробовать садиться в седло…

Мощный вал катился в это время с моря. Споткнулся о подводный камень и с грохотом разбился у подножия рифа.

— Айхо… — начал он и остановился, сам не веря тому, что так просто и спокойно обращается к этой величавой красавице, и что он запросто может подсесть к ней рядом, и даже попробовать обнять её, и даже… Впрочем, о том, что именно он может попробовать "даже", Тинч старался не думать…

— Айхо, ты знаешь… Нам, морякам, не подобает, но я бы очень хотел как-нибудь прокатиться на лошади.

— У нас в Чат-Таре все умеют ездить верхом. Меня даже папина Варрачуке слушается. Папа говорит: я на ней как дикая кошка. Правда, смешно: кошка с крыльями?.. А что?

— Приду весной — научишь?

— Тебя? Сына самого Даурадеса?

— Меня. Ну, так получилось. Тебе какие больше нравятся, вороные? Знаешь, про них песня есть:

— Эх, три воронёнка, Три чёрных жеребёнка, Озорных, лихих как ветер Вороных коня…

— Я другую песню знаю, — серьёзным голосом сказала Айхо. — Хотя и не про коней, можно? Только я буду сидеть спиной, и ты на меня не смотри, хорошо? Слушай.

— Был штурман седой и красивый, Его провожала жена, Корабль его золотогривый Шутя подхватила волна… Шутя подхватила волна. Корабль его золотогривый, Что звался "Морской Лев" — Ушёл он, ушёл с отливом Под пенье морских дев…

Песня была известной Тинчу. Он слыхал её не раз и на чаттарском, и на тагрском, и на языке жителей Анзуресса. Но голос… И особенно припев — как удар прибойной волны:

О жизни океан! О вы, невидимки-года! Волнами корабль, Мой старый корабль Вы гоните, Гоните В никуда…

Звонкий, бесстрашный голос, который, то словно подхваченный ветром взмывал небесным колокольчиком, то — словно летящий в бездну, туго вибрировал внизу… Голос из тех, что заставляют оцепенело врастать в камень, всем телом почувствовать, как трепещут в резонанс невидимые струны, запрятанные где-то там, глубоко и тайно…

Боже!

Как мог он не услышать его раньше? Как он посмел не различать в её устах этой песни, от одного отчаянного взлета которой к небесам сердце готово превратиться в набатный колокол, песни, которая обладает, кажется, невиданной силой укрощать вздыбленные над берегом валы океана…

Шлёт ветер недобрые вести, Ему, как всегда, невдомек, Что плачет усталая Бэсти, Что вступит нужда на порог, Что вступит и вытянет жилы, А дети… как им объяснить? Найдутся проклятые силы О муже далёком — забыть…

Айхо, обронив с плеч платок, стояла на выступе скалы, далеко вперед, навстречу парящим брызгам протянув тонкие руки. И это повинуясь ей затихало и снова поднималось море, она так хотела, она — была повелительницей моря и мира.

И вся она была — высокая, сильная песня.

О, жизни океан! О вы, невидимки-года! Волнами корабль, Мой старый корабль Вы гоните, Гоните… В никуда…

6

Тем вечером они долго стояли у калитки. Когда совсем стемнело и на прощанье, как обычно, были протянуты руки, Тинч не отпустил руки Олеоны.

— Ты что? — услышал он громкий шепот. — Не надо, пусти.

— Айхо, — непослушным, хриплым голосом произнес он. — Послушай, Айхо. Мне надо сказать… Это очень важно.

И замолчал, потупившись, подбирая и вновь теряя запропавшие слова. Она тоже молчала. Только ладонь ее испуганным зверьком напружинилась в пальцах Тинча. Мгновение за мгновеньем пролетали мимо, и мимо него, нахмурясь, глядела неприступная, непостижимая, прекрасная Айхо!