Феликс Эльдемуров – Тропа Исполинов (страница 49)
— Рагна! Рагна!.. Беги же сюда скорее, погляди!
— Да, это тонкая работа, — оценила труд старуха. — Вот ты бы тоже научилась так. На рынке они пошли бы лучше, чем твои крокодилы.
— Скажешь тоже… Сразу: рынок, на рынок… Человек для души делал…
— Твоя душа кормить тебя не будет. Или замуж выходи, или будь добра — работай. Вот и Тинч тебе поможет.
— Не гони человека. Пускай сперва ходить научится.
С ходьбой у Тинча дела и в самом деле шли плохо. То ли мышцы ослабли из-за долгого лежанья, то ли там, внутри всё что-то с чем-то не срасталось. Опираясь на плечо Тайры, он мог сделать несколько неторопливых шагов, но самостоятельно, даже опираясь на палку, не мог совершить и двух-трёх.
— Ладно, — в конце концов сдалась Тайра. — Погодим с ходьбой. Разминай ступни, поворачивай так и этак, в коленях ноги сгибай. Дней через пять ещё попробуем.
И — куда-то пропала на несколько дней…
Глава 15. Тайри (окончание)
— Да будут благословенны, о Мастер, ладони и пальцы Твои, что вселяют в плоть безжизненную души и заставляют сердца трепетать при виде воплотившегося замысла Твоего!
Воистину велик Ты, обладающий тайной Творения!
1
Старуха, в ответ на расспросы Тинча только хмыкала.
— Нет? Ну и что, что нет. Женишок, знать, опять завелся.
— Опять? Как это, "опять"?
— Ну, опять… Это ведь тебе, паренёк, ещё век в недопёсках ходить, а ей, по всем статьям — пора… То-то я смотрю, она мне снова про какого-то молодого лейтенанта песни пела…
— Она ваша внучка? — спросил Тинч.
— Да нет, ты разве по лицу не видишь. Заморских кровей! А отец — тот келлангийцем был. Моряк, он и есть моряк. Имя у него какое-то чудное. То ли Прен Дайгир, то ли Дрен Пайгир…
— Случаем, не Птер Грэйа? — поинтересовался Тинч. — Тот… знаменитый пират с Анзуресса?
— Вот-вот, он самый! Жену сгубил, дочь обесчестил, она и сбежала. Правдой, неправдой — добралась сюда, а здесь — прижилась… Ты её, парень, смотри не обижай, — разоткровенничалась старуха. — Нелегко ей приходится. Это только люди говорят: "Рагна вылечит; Рагна на ноги поставит; помоги больному, Рагна", а делает-то всё — она. У меня ныне и руки, и глаза не те… Когда тебя принесли, она дни и ночи от тебя не отходила. Ты всё просился за руку подержать… уже и не помнишь, конечно. Как пойдёшь от нас — не забывай, заходи, она будет рада.
Теперь Тинч большую часть дня проводил в тренировках. Если не удавалось сразу сделать нескольких шагов, он вставал на четвереньки и это было легче. Сидя и лёжа он поднимал ноги, опускал ноги, сгибал ноги, разгибал ноги… Вскоре ему удалось без посторонней помощи пройти через всю комнату, туда и обратно. В тот вечер он лёг, жалея, что поблизости не было Тайры — порадовать её своими успехами.
Поздно ночью его разбудили крики.
— Р-рагна! — кричала Тайра. — Р-рагна! Сюда иди… Р-рагна! Да где ты там?..
— Господи! Господи, что с тобой!
— Хар-рош причитать, тащи горячей воды, полынь, ромашку! Бинтов побольше! О'на харрактанайя! Шевелись, каракатица старая!
— Воротилась, коза! — обиженно бубнила, разжигая огонь, старуха.
— Р-рагна! У нас найдется выпить?
— Только водка из твоих запасов. Ты сама велела тебе не давать, даже если драться полезешь…
— Ладно, помоги раздеться… Да поосторожней хватайся, ч-чёрт!
— Ты бы потише. Тинча разбудишь.
— Тинча? Да на кой он сдался… Тоже мне. Рисуночки всё чертит… В солдатики играется, ребеночёк малый… А меня тут, ты понимаешь, меня-а…
Разговор перешёл на шёпот и Тинч более ничего не услышал. Да и не хотел слышать… Вскоре он вновь заснул, хотя остальные обитатели дома в эту ночь заснули не скоро.
Утром он проснулся рано и поначалу долго не решался показать, что не спит. Он лежал с закрытыми глазами, не зная, как себя повести теперь, и что говорить теперь, и о чём говорить…
Никогда ещё он не чувствовал себя таким маленьким…
Быть может, Тайра права, и он — и в самом деле блаженный дурачок, по-детски верящий в чью-то любовь и нежность?
Брось глупости думать, прервал его мысли внутренний голос. Дурачки и блаженные не нанимаются за кусок хлеба и пару грошей на завод и не ходят в море с рыбаками. У какого дурачка ты видел на руках мозоли? Какой дурачок в жизни стоит на ногах крепче, чем ты?
Вспомнив о ногах, он сразу открыл глаза. Конечно! Ведь он так мечтал порадовать свою целительницу!
Тайра, накрутив на шею платок, мрачно восседала за своим столиком.
— А, проснулся, — хмуро приветствовала она Тинча, отставляя один горшочек и принимаясь за новый. — Долго спать научился.
— Что у тебя с горлом? — спросил Тинч.
— Так, ерунда.
— Простудилась?
— Инта каммарас, а твоё какое дело? — Тайра привстала со стульчика. — Твоё-то, например, какое дело? Рагна! Р-рагна! Слышишь? Я простудилась! Ха-ха-ха! Р-рагна, чёрт подери! — взвизгнула она, ударяя об пол горшок, который только-только начала покрывать затейливым узором.
— Ожоги у меня там, понял? Сигарками меня прижигали, понял? Чтобы я шустрей под ними вертелась, понял? Дерьмо вы все, мужики, понял? И вкус у вас как у дерьма. Ещё вопросы есть?
— Есть. Кто?
— А ты что, сейчас туда пойдешь, что ли? Да куда ты пойдешь, безногий… Лежи уже, убогий. Не нужны мне твои сочувствия, понял? Дурачок. Блаженный. Ты же у нас святой? Мечтатель сопливый…
Она протянула руку за следующим горшочком.
Тинч спустил ноги с постели. Первые несколько шагов дались ему с трудом. Но потом он, собрав силы, доковылял-таки до стены — снять висевшую на гвозде связку веревок.
— На, держи! — и швырнул верёвки ей под ноги. — Иди теперь, повесься! Только тазик подставь, чтоб полы не запачкать!
Тайра медленно приподнялась со своего места. Таких глаз, в которых сочетались бы изумление, гнев, страх, жалость и снова изумление, Тинч никогда не видел. Казалось, мгновение — и она, как тигрица, выпустив когти, бросится и разорвёт его на части. Потом в ней как будто что-то сломалось, глаза наполнились слезами. Она, бессильно поникнув, выронив кисть, искусала красивые пухлые губы. Закрыла лицо руками…
— Ты… Ты?.. Сволочь!.. Как ты смеешь… Как ты смеешь…
— Ну, вот что! — повысил голос Тинч. — Ты здесь это, значит… вешайся, а я, пожалуй, пойду своей дорогой. Загостился! Где тут были мои сапоги?.. Р-рагна!..
Он сделал два шага и почувствовал, что ноги отказывают ему. В глазах сделалось зелено. В последнее время у него сильно болели кости, особенно ночью, когда приходилось стискивать зубы, чтобы не застонать, переворачиваясь с боку на бок. Поэтому он частенько вставал ночами и, насколько получалось, ходил, наклонялся, приседал до изнеможения — чтобы за усталостью не чувствовать боли…
Тайра вовремя подскочила, подхватила его под плечо.
Уложив Тинча на постель, старательно укрыла больного одеялом, подоткнула со всех сторон, а сама тихонечко, тихо-тихо присела рядом.
— Тинчи, прости меня. Прости. Я, конечно, не должна была доводить тебя до такого. Ты… ночью, конечно, всё слышал?
— Скажи, Тинчи, — продолжала она, схватив его руку и прижимая её к своей мокрой от слёз, бархатистой на ощупь щеке, — ты ведь всё на свете знаешь!.. Есть ли она где-нибудь, любовь? Или её кто-то выдумал, чтобы поиздеваться над нами? Если так, то можно… и ограбить. И убить. И даже поиграть в карты… на близкого тебе человека. И проиграть его в эти карты… Можно ли теперь вообще друг другу верить? И зачем это вообще Бог сотворил человека, если в человеке этом не должна существовать любовь? Если в его душе нет света, а есть непроглядная тьма без конца и без начала? Тогда зачем вообще жить?.. Ладно, ладно, — притворно отмахнулась она. — Не бойся, не на такую напал. Теперь точно вешаться не побегу, а ведь думала, честно, думала… Дурачок мой блаженный, ведь ты меня спас…
— Врёшь, — отозвался Тинч. — Ей-богу, врёшь…
— Ну, вру. А что, нельзя? Я ведь плохая, Тинч. Ты что, до сих пор не понял? Я девка. Я оторва. Я шалава… Но теперь я буду жить! Назло им всем буду жить! Они узнают, они поймут, с какой ведьмой связались!
— И опять врёшь. Никакая ты… не ведьма. И не… шалава. Ты просто глупая девчонка, которой захотелось поиграть во взрослые игры. Обожглась и рвёшь сердце себе и людям.
— Погоди, погоди! Как ты сказал? — встрепенулась Тайра. — Это ты сказал?
— Ну, я… Иногда… находит что-то, ты же знаешь. Скажи-ка лучше… Тебя можно попросить об одной важной вещи?
— Конечно, проси о чем угодно!
— Ты не подогреешь мне супу? А то страсть как есть хочется.
Странная гримаса появилась на её лице. Углы рта опустились книзу, но… — и Тинч готов был поклясться в этом, — то была улыбка!