Феликс Эльдемуров – Тропа Исполинов (страница 34)
— Господа! Друзья! Братья и соотечественники! — надрывно выкрикивал генерал Ремас, принимая святое знамя. — Встаньте же, встаньте, о братья!
— Да и так стоим… — возразил чей-то голос.
— Олим, Олим! — вдруг забормотали все, как один, служители "отряда народной обороны". Перебирая в пальцах деревянные чётки, "стадники", преклонив головы, один за другим начали падать на колени. Их примеру последовал и кое-кто из толпы.
— Что такое "олим"? — не понял Пекас.
— На священном языке это означает "луковица", — объяснил учёный Тинч. Как бы в подтверждение его слов, каждый из "стадников" достал по головке лука. Отчетливый хруст пронесся над головами.
— Олим, Олим, — пережёвывая жгучую мякоть, бормотали балахонщики. — Ты видишь — мы плачем от любви к тебе!
За спиной говорившего, возле соборных врат, одиноко возвышался старый деревянный дом. До недавних пор в нем был приют для слабоумных, который опекали служители церковного братства. Несколько дней назад дом заняли под казарму солдаты, а всех убогих, выгнав за город, просто облили керосином и сожгли.
— Порядок и добродетель, о братья! Порядок и добродетель! — продолжал генерал, потрясая великолепными усами. — Для нашей многострадальной родины наступает час непростых испытаний. Сегодня, для того, чтобы понять, что происходит в стране, преступно мало просто жить и наблюдать, что происходит. Мы, наконец, должны открыть глаза на то, что наш великий народ, народ покорителей мира пребывает в постоянном угнетении со стороны мелких народцев, на словах вещающих о миролюбии, а на деле — подобно скользкой гадине пытающихся пролезть в самое сердце отважного и неустрашимого тагркосского воина! Я не говорю сейчас даже не о предателях чаттарцах, заполонивших нашу страну и поклоняющихся нечестивому богу земли. Я не говорю о язычниках элтэннцах, с самозванным государством которых истинные тагры вели и будут вести непрерывную и победоносную борьбу. Всех этих преступников по крови мы давим и будем давить, пока сок не потечёт!
— Ты песен не пой, говори, кого мочить пойдем! — раздалось из гущи оборванцев.
— Олим!!! — запели в голос балахонщики. Где-то с окраины города глухо бумкнуло. Генерал остановился, вжал голову в плечи. Однако других взрывов не последовало и Ремас продолжал говорить:
— Но мало ли предателей-полукровок есть и среди нас! Самозванный полковник Даурадес, в чьих жилах течет кровь уроженцев Чат-Тара! Генерал Паблон, зачеркнувший все свои военные заслуги пособничеством враждебным нам народам! Даже здесь, среди нас…
— Это они опять про Даурадеса? — тихо спросили в толпе. Тут же возникшие как из под земли двое мускулистых ребят подхватили под руки говорившего, и утащили бы с площади, если бы чьи-то другие могучие лапы, в свою очередь, не столкнули их голова с головой. В возникшую потасовку дружно ринулись было стоявшие по кругу "стадники", но благоразумие заставило их остановиться. Настроение большинства горожан было явно не в пользу выступавших. Ещё немного — взялись бы за каменья.
— Я сам — из народа! — объявил генерал Ремас. — А это значит, что моими устами говорит народ! Я — сильный, как и весь мой народ. А уделом слабых всегда было подчинение сильному! И пускай этот палаш, — крикнул он, выхватывая из ножен келлангийский "свинорез", — станет порукой тому, что мои слова истинны!
Узкое длинное лезвие ярко сверкнуло в лучах весеннего солнца и — оглушительный хохот огласил притихшую было площадь.
Он раздался подобно удару грома. Генерал Ремас, не понимая в чём, собственно, дело, покраснел более обычного и, выпучив глаза, стоял, держа перед собой палаш, клинок которого собирался поцеловать, слушая, как из толпы выкрикивают непонятное:
— Эгей! Дядюшка Турикс! Скипидару не надо?
— Смотрите, он сейчас дымиться начнет!
— О-ох! Давненько так не развлекался…
— Оли-им! — уныло затянули "стадники". Ручейки посмеивающихся горожан потихоньку растекались с площади. У стен вокруг балахонщики прощупывали памятливыми глазками каждого из уходивших, подхватывали посохи горизонтально и необычайно ласковыми голосами увещевали:
— Ну погодите же! Вы не дослушали, а уходите! Сейчас будет самое интересное!..
Две могучие руки в чёрных боевых перчатках легли на плечи ребят. Тинч и Пекас одинаково вздрогнули и обернулись.
Исполинского роста незнакомец был одет в длинный элтэннский плащ с низко надвинутым капюшоном, под которым можно было рассмотреть торчащую рыжеватую, с проседью бороду. По длинному кряжистому посоху его можно было принять за одного из "стадников", но он был явно не из числа балахонщиков.
— А вы что здесь делаете? Вам кто разрешил сюда приходить? А ну вон отсюда, живо! — донесся до них, как будто с вершины башни, гулкий голос, на который обернулся кое-кто из стерегших толпу служителей "отрядов обороны".
— А вы чего уставились?!
Те поспешили отвернуться.
— Чтоб духу вашего здесь не было!
И те же руки вышвырнули ребят из толпы в ближайшую улицу. Последним, что успел услышать Тинч, были слова генерала Ремаса:
— Пусть тот, кому дороги честь и свобода его родины, подойдёт сюда и запишется в наше святое ополчение. Наша война будет священной — для всякого, кто имеет чистую совесть и называет себя тагркоссцем. Свобода, правда, справедливость! Свобода, правда, справедливость! Свобода, правда, справедливость!..
— Ты понял? Ведь это был он, сам! — говорил Пекас, потирая плечо.
— Кто?
— Тот самый дядька с маяка! Только откуда он узнал, что мы здесь? Он же велел никому не ходить сюда…
— Знаешь, Пекас, случись в городе такое, я бы тоже долго не гадал, где тебя искать.
— Эх, Тинчи! Представь: вчера они хлеб в толпу швыряли, кричали, что это дары Божьи. А люди подбирали с земли, даже дрались за эти корки… Что будет завтра?
3
Если верить легендам, что сложили некогда древнейшие жители этих мест, Тропа Исполинов получилась так. Жил на свете великан Тирн Магрис с супругой, великаншей Уданой. И вздумалось ему как-то померяться силой с другим таким же исполином, грозным Греном Какотисом, что одиноко жил в своем замке за морем. Чтобы проторить себе дорогу, Магрис вбил в дно моря множество вытесанных из камня столбов. Утомившись, он вернулся домой, отдохнуть перед великой битвой. В это время Какотис, заметив появившуюся меж их землями дорогу, воспылал гневом и, захватив боевую палицу с шестью вправленными в нее клинками мечей, решил наказать не в меру строптивого соседа.
Перебравшись по Тропе через море, Какотис увидел Удану, на коленях которой безмятежно спал утомленный работой Магрис.
— Женщина, кто это лежит у тебя на коленях? — спросил, потрясая оружием, великан.
— Это? — улыбнулась догадливая Удана. — Это — мой грудной младенец. Он только что сытно поел и спит. Видишь, как сладко посапывает?
— А где же сам Тирн Магрис?
— Ты говоришь о моем муже, чужеземец? Он с утра ушёл ловить китов (хочет навялить китов к пиву!) и скоро вернётся.
Не может быть, поразился Какотис. Если это существо у неё на коленях — младенец, то каких размеров должен быть папаша!
И он, ужаснувшись, что было сил пустился бежать, бежать, бежать обратно. Там, где он обронил в залив свой грозный шестопер, разверзлась земля и огненная лава образовала сушу с прилегающими островами Анзуресса. Там, где его нога с разбегу обрушила столбы дороги, возник пролив Бостата, доныне отделяющий тагркосский берег от берега Келланги. Наконец, он, обессилев, упал прямо в море и, страдая от жажды, принялся жадно хлебать морскую воду, а поскольку вода была уже в те времена солона, то отпив половину океана, он просто окаменел. Его высовывающуюся и доныне из моря, губастую, с выпученными от ужаса глазами, голову, называют островом Илум. Вода же, отхлынув от Тропы, обнажила нынешнее побережье Тагр-Косса…
Среди скопища скал, что лежит севернее Коугчара, меж городом и морем, до сих пор сохранилась огромная вмятина в форме следа человеческой ноги. Сейчас ее вовсю показывают приезжим, а тогда эту котловину, что именуется Ступнёю Грена Какотиса, объемом с хороший дом, редко кто посещал. Место считалось нечистым. Даже воры и налётчики, народ бедовый, но суеверный, опасались оставаться в нём на ночь. Пропадали там люди ночью, навсегда пропадали…
Хотя, с другой стороны, местечко для укрытия было неплохое. Костёр, разведенный в этой естественной впадине, был практически не виден из города. Рядом, на песке росло немало всякого кустарника, а неподалеку, на берегу, можно было без труда разжиться плавником — чтобы не заботиться о дровах, и не одну ночь.
Болтали, что если ровно в полночь в костёр пролить последовательно кровь, масло, вино и молоко, то из пламени выйдет сама великая Удана и исполнит любое твоё желание. Только вот незадача, за исполнение желания придется расплачиваться годами твоей собственной жизни, и чем оно будет больше, тем меньше останется тебе гостить на этом свете…
Тинч бывал здесь часто. И не то, что он не бывал суеверен — бывал. И не то, чтобы не очень-то верил в Бога — верил и молился, часто втайне, стесняясь отца. И не то, чтобы не слыхал о тех вещах, что происходят с попавшим сюда человеком — разумеется, слышал.