Феликс Эльдемуров – Птичка на тонкой ветке (страница 51)
И тут я внезапно понял, что что-то идёт совсем не так, как следовало бы…
— Фляга! — крикнул я, обращаясь к кентаврице. — Куда ты дела флягу?
— Выронила, кажется…
Нигде вокруг, ни на столе, ни на полу фляги с надписью "ЗАГАДАЙ ЖЕЛАНИЕ" не оказалось…
"Кажется…" О женщина!
— Ну, и почему вы все так волнуетесь? — усмехался Леонтий. — Старый вор сбежал, прихватив с собой исполнитель желаний? Вот, оказывается, чего он так боялся и на что рассчитывал… Знал, наверняка, знал заранее, давно знал, с-собака, о том, что такая фляга существует… Ну и подумаешь! Чего нам бояться? Посредственность — она не может выдумать ничего оригинального, не-посредственного. Что там выпало у тебя на чётках, Ассамато? "Вуньо"? Великолепно! А у тебя, Пикус? "Яра"? Замечательно! И пускай себе он бежит как бездомный шакал, боящийся собственной тени! Кому он теперь нужен? Если вообще, честно говоря, вообще был когда-нибудь нужен хотя бы кому-нибудь!
— Но ведь в его руках отныне власть над миром? — недоверчиво спрашивал Шон.
— Какое право властвовать миром имеет тот, у кого нет сил возобладать даже над самим собой? — фыркнула Ассамато и "омнийцы" с уважением и страхом, снизу вверх, посмотрели на неё…
3
ПРОДОЛЖАЕТ РАССКАЗЫВАТЬ ТИНЧ ДАУРАДЕС:
А потом…
Это был какой-то бесконечный ряд радостных и знаменательных сцен, о которых я, упоминая, боюсь ошибиться в последовательности.
Откуда-то появился король Эдгар, а с ним Приближающийся Гром, Буцамной и, разумеется, Мяурысьо, который сразу же принялся мурлыкать и приставать к принцессе. И ещё вокруг появились закованные в латы высокорослые воины короля Эдгара, которые следили за порядком.
Потом мы, вполовину рассказывая о наших приключениях, вполовину угощаясь, всё-таки по-настоящему поели.
Потом снова были ступенчатая трибуна, и главная площадь, и повергнутый наземь самими икарийцами болван Кротоса, и вновь толпа народа… И Пикус, обращаясь к людям, очень последовательно и твёрдо (я не ожидал от него, признаюсь!) простыми словами сказал всё, что он думает и о бывшем диктаторе, и о той лжи, что пришла на землю Икарии вместе с его псоглавцами. Сказал и о нас, и о том, что отныне именно сегодня в сердцах людей вновь пробуждается Надежда… Преклонив колено, он принял из рук короля Странствующего Леса корону Икарии и при всех собравшихся на площади произнёс надлежащую клятву…
Потом были музыка, и песни, и танцы, и Ассамато плясала в компании с другими кентаврами, под одобрительные возгласы и хлопки в ладоши… И даже суровый сэр Бертран де Борн, командор Ордена, снизошёл до того, чтобы исполнить перед всеми одну из своих любимых песен.
Да-да, хлопки в ладоши… — казалось, что это, пожалуй, единственное, что осталось существовать на земле после Кротоса.
Ну, так вот…
Была глухая ночь, и наступила полночь, но всем хотелось гулять до утра… И вдруг в общей толкучке раздался хорошо всем знакомый вой псоглавца.
Люди отшатнулись и образовался широкий круг, посреди которого стояла хорошо всем знакомая полноватая фигура — во всё ещё мокрых до нитки и грязных, ниспадающих одеждах…
Обводя присутствующих тёмным торжествующим взором, Кротос потрясал в воздухе флягой и злорадно повторял:
— Что, веселитесь? Ну, веселитесь, веселитесь! Сейчас вы все у меня ещё не так будете веселиться!
И, прежде чем кто-нибудь сумел что-то сообразить, он отвинтил крышку и стал торопливо отпивать глоток за глотком, приговаривая:
— Хочу быть Великим Хозяином Вселенной! Нет — Наивеличайшим её Хозяином! Желаю сию минуту стать Великой и Неоспоримой Истиной, Единственным и Неповторимым Богом! Желаю быть выше самого Дия, и всесильнее Ананке! Желаю сравняться со всеми богами мира! И чтобы жить мне в раю! И чтобы это продолжалось вечно, вечно, вечно!!!
Фляга опустела… он отшвырнул её в сторону и, продолжив слова пронзительным воем, встал, раскачиваясь, воздевая руки к Луне и звёздному небу.
Фляга же, как только коснулась мостовой, не подпрыгнула, как можно было ожидать, а расплющилась и растеклась, как если бы была сотворена из воска. И начала шипеть и таять, и буквально через полминуты на ней вначале исчезли слова "ЗАГАДАЙ ЖЕЛАНИЕ!", а потом она пропала совсем…
Тогда я обратил внимание снова на Кротоса. Но Кротоса… вернее, Кротоса в предыдущем его виде на месте не было.
На том месте… лежала лишь груда его одежд… да, просто груда мокрых тряпок, внутри которых, правда, копошилось что-то мелкое и повизгивающее.
И все заинтересованно, но, не решаясь пока приблизиться, смотрели на это, последнее на сегодня превращение.
Из груды материи высунулась круглая, туповатая голова с морщинистым шерстистым лобиком, короткими ушками и длинным, туда-сюда ходящим язычком. Затем небольшая, всего в пол-локтя высоты, собачонка выбралась наружу вся и встала, помахивая хвостиком-крючочком, озираясь и, по временам повизгивая, обводила окружающий мир тёмными недоумёнными глазами.
— Знаете, а по-моему, это — мопсик! — сказал Леонтий.
— Господи! Господи, Боже мой! Да пропустите же!
Сквозь толпу протискивалась женщина. Она была немолода, но ярко накрашена и одета в цветастое платье, а её руки потянулись к собачонке.
— Боже мой! Какое чудо! Чей же это пёсик? Ничей?..
И, не дожидаясь ответа, подхватила мопсика на руки.
— У ти, мой холёсенький! Не плачь, мой бедняжка, не плачь!.. И кто же тебя замотал в эти гадкие, мокрые тряпки? Разве можно так обращаться с бедным животным? Ничего, сейчас мы пойдём домой, я устрою тебе тёплую ванночку… ты ведь любишь тёплую ванночку? А потом мы покушаем, а потом мы купим тебе красивый ошейничек и красивый поводочек, и будем с тобою гулять! Я буду называть тебя Тяпа-Ляпа!
Новоявленный Тяпа-Ляпа сучил ножками и скорбным тёмным взором безнадёжно поглядывал вокруг… и вдруг, извернувшись, попытался укусить хозяйку за палец.
— У ти, какой ты у нас капризный, у ти, какой непослушный! Давай я тебя поцелую! У ти, мой сладенький!
И она чмокнула его — прямо в чёрный сопливый носик…
При этом все трое "омнийцев" вдруг характерно схватились за затылки — так же, как до этого те люди, на стадионе…
— Ну, пойдём, пойдём, мой крошечка, пойдём, мой ненаглядненький!..
И женщина ушла, унося бывшего диктатора туда, где его, вне всякого сомнения, ожидали и тёплая ванночка, и кормушка, и мягкая подстилочка на ночь, а в ближайшей перспективе — крепкий поводок и надёжный ошейник.
— Не скули, приятель! — крикнул кто-то вслед. — Делать нечего! Теперь ты в её мире — и король, и бог… Райского житья тебе по гроб жизни!
А король Пикус, подумав, решил:
— Вот что, друзья мои! Раз всё завершилось так благополучно, и мы свободны от тревог… Праздник есть праздник. Давайте праздновать дальше!
Часть IV — Турнир
Глава 9 (28) — Размышления сэра Бертрана де Борна
После долгих обсуждений мы решили, что вполне достаточно взять с собой пять человек: проводника, кучера и трёх слуг… Нам нужны были люди храбрые, надёжные, на которых мы могли бы полностью положиться.
1
Занимательная вещь эта бумага. Или "бамбигия", как её ещё называют, хотя это неверно. По ней можно писать, на ней можно рисовать. Можно просто отбросить или даже сжечь, потому что выскоблить её как пергамент невозможно. Она недорога в изготовлении, она бела как свежий снег… Строки на ней могут стать стихами, могут стать любовной запиской, могут стать доносом… Чем-то она напоминает человека. Она близка нам, людям. Помещая в неё свою душу, мы творим незаметную магию, или… творим молитву?
Я разбираю свои старые бумаги, проглядываю нотные записи. Вот интересная запись, её мне подарил один мавританин… сарацин…
Гм. "Сарацин". Это вы здесь, в Европе, привычно именуете всех восточных людей этим названием, не разбирая, кого именно имеете в виду.
Есть арабы, есть сельджуки, есть сирийцы, есть бедуины, есть мамелюки Египта. Есть воины, есть священники, есть торговцы, есть простые крестьяне. Может быть, единственное, что их объединяет — сочетание покорности судьбе, а с другой стороны — их гордости. Помню, как вступив в одну из горных деревень, мы не нашли в ней ни одного человека. И причина их отсутствия была ужасна. Они все покончили с собой, бросившись в пропасть… Да, да, именно так. Они узнали, что идём мы. Они представили, как воины с крестами на одежде врываются в их дома, насилуют их женщин, убивают или отдают в рабство детей… И решили, что уйдут сами.
Война… она не щадит никого. Я побывал во многих схватках, не задаваясь особенно вопросами: за что идём и за что боремся? Да, я воин, и призвание моё — битва. Но когда случается такое…
Вспоминается Саладин.
"Почему же ты не принёс с собою лютни, молодой певец?"
Вот.
Вот где должны соревноваться меж собою люди! И именно этому должна быть посвящена их недолгая жизнь!
Ибо жизнь человека напоминает песню.
Мелодию её мы нащупываем пальцами правой руки; струны можно перебирать медленно, а иногда бросать на них пальцы, ураганными аккордами поражая слух людей; а можно чередовать то и другое — так по-разному бьётся наше сердце в зависимости от наших чувств и мыслей; а можно заставить их замолчать, прихлопнув струны ладонью.
Гриф лютни напоминает позвоночник. Как говорил мой восточный учитель, здесь требуется особенная чувствительность и точность пальцев, она должна стремиться к той тщательности, которую проявляет Бог, ведя нас по жизни, создавая ситуации, ставя перед нами цели, помогая определить задачи и… находить их решения, быть может?