Федор Васильев – Солдат Берии. 1418 дней в рядах войск НКВД по охране тыла Красной Армии (страница 2)
Наконец пришел день явки на призывную комиссию. Заставили раздеться. В чем мать родила входим в комнату. Нас два десятка. Все подстрижены под первый номер. Рядом со мной Николай Москвин, друг по работе, тоже слесарь. Жмемся у порога, вдоль стены. Все норовят спрятаться за моими мослами. Перед нами два стола. За столами члены комиссии. Большинство в белых халатах, военком – в кавалерийской форме. На первом столе наши личные дела. Обстановка деловая. Сейчас начнется медосмотр – определение, в какой род войск пригоден по состоянию здоровья и физическим данным. Я готов был первым двинуться к столу, как вдруг мои глаза наткнулись на девушку-врача. И от моей храбрости ничего не осталось. Оробел до потери слуха. Вижу только петлицы военврача на ее гимнастерке. А она взяла со стола несколько учетных карточек и двинулась прямо на меня.
– Ваша фамилия?
Этот вопрос я прочитал по движению ее красивых губ, но ответить не мог, потому что не знал, куда спрятать себя от ее взгляда.
– Назовите свою фамилию, молодой человек, – уже строже повторила она, – и подойдите к столу.
Николай Москвин толкнул меня острым локтем в поясницу:
– Федор, тебя зовут!..
Этим жестом он как бы вернул меня в нормальное состояние. И все же я готов был провалиться сквозь пол, лишь бы не стоять перед красавицей врачом. Иду к столу спиной. Через плечо с ненавистью смотрю на лысеющего врача, склонившегося над бумагами, – почему не он первым подозвал меня?
– Ф-а-м-и-л-и-я?.. – еще раз раздельно повторила она. Теперь неловкость свою я решил замаскировать дерзостью и упрямством и буркнул:
– Ну Васильев.
– Без «ну»! Да встаньте ко мне лицом!
– Зачем еще раз смотреть? В карточке-то все есть. С последнего осмотра я никакой холерой не хворал.
– Не грубите! – оборвала она меня. – Повернитесь ко мне лицом!
– На мне костюм не в порядке, – упирался я.
Этого я сам от себя не ожидал. Сидевшие за столом засмеялись. Я почувствовал, как горячей волной залило все лицо, уши загорелись. Кто-то из комиссии заметил:
– В гренадеры таких раньше брали.
Не зная смысла этого слова, я подумал, что надо мною смеются, и запротестовал:
– В гренадеры, товарищи доктора, не согласен, в пехоту можно, а в гренадеры не хочу!
Тем временем девушка-врач поставила возле моих ног скамейку, встала на нее и ловко крутанула меня на сто восемьдесят градусов.
– Руки на бедра, гренадер… Да не надо сопеть паровозом, дышите легче…
Голос у нее требовательный, но нежный. Легкая, упругая. Взять бы ее на руки, подкинуть как ребенка. А тут все наоборот: она обращается со мной, как с мальчонкой. Простукала мне грудь, заглянула в рот, прощупала бока, будто пересчитала ребра, снова крутанула на сто восемьдесят градусов и затем мягко оттолкнула в спину.
– Идите к соседнему столу.
Там за меня взялся лысеющий врач. Осмотрел меня опять с головы до ног и спросил с любопытством:
– Молотобоец?
– Слесарь, – промычал я.
Он хохотнул, с явным удовольствием ткнул меня под ребро, громко, чуть насмешливо произнес:
– Подтверждаю… Годен! И даже в гренадеры годен. Хотя вам это, молодой человек, и не по душе.
Дома мать встретила меня испуганным взглядом.
– Тебе не здоровится, Федя? – спросила она.
– Здоров, есть хочу, – ответил я жестковато, чтоб отвлечь ее внимание на кухню, иначе пришлось бы рассказывать о своем конфузе перед врачом. Не знаю, как отнеслась бы к этому рассказу родная мать, но мне и без того было горько и досадно за себя. А вообще-то, подумалось мне, надо бы запретить включать женщин в призывную комиссию, перед которой предстают молодые парни в первозданном виде…
Мать подала обед, положила руку мне на плечо. От руки пахло сырым картофелем, льняным маслом и луком.
На лице густая сетка мелких морщинок. Выглядела мать старше своих лет.
– Значит, годен? – спросила она.
– Годен, мама, годен.
Она приложила платок к глазам.
– Тех двух провожала – не было так грустно, как сегодня. Тогда отец был жив. А сейчас стара стала, вот глаза и мокнут. Ты уж прости меня.
– Все будет хорошо, мама. Сказали завтра с вещами являться.
– Тогда ступай, зови братьев и тех, кто у тебя на примете, на ужин.
В первую очередь я забежал к Анюте Булановой, к девушке, которая пришлась мне по душе еще с первого дня работы на заводе и на днях сказала, что будет ждать меня из армии.
Вечером, за ужином, Виктор, старший мой брат, лобастый, всегда веселый, напутствовал:
– Смотри, Федька, начальнику не груби, чтоб никаких шаляй-валяй. Там без дисциплины ни шагу. Род войск-то определили?
– В гренадеры! – гордо заявил я. – Так вроде на комиссии обмолвились.
Загремел хохот. Виктор похлопал меня по плечу:
– Что ж, гренадер! Старайся, служи.
Утром, перекинув через плечо приготовленный в дорогу холщовый мешок со снедью, я зашагал на сборный пункт. Там ждала меня Анюта. Ей разрешили проводить меня до вагона. Всю дорогу она шла рядом со мной.
Раздался свисток, и платформа вместе с Анютой поползла в моих глазах к хвосту эшелона.
Я оказался в одной теплушке с Николаем Москвиным. Устроился в уголке на нарах и всю дорогу занимался любимым делом – рисовал лица товарищей в карикатурном плане.
В Мурманске нас встретили командиры и политработники в зеленых фуражках.
Перед суровым испытанием
Кто-то давным-давно, по-моему нечаянно, обронил фразу, которая бытует, к сожалению, и теперь: «Солдат спит, а служба идет». Сказано для улыбки, а меня это коробит. Получается, вроде никто на свете не может не трудиться, иначе дела остановятся, а вот солдатская служба лишена каких-либо забот и волнений. Между тем, смею утверждать, нет у солдата ни одной лишней минуты для сна! Это в условиях мирной жизни. А в бою, на боевых позициях – солдату вообще некогда спать. И если уснул вот так, беззаботно, то едва ли проснешься, да и товарищей потянешь туда, откуда никто не возвращается.
Старая, невесть откуда пришла эта прибаутка к нам и торчит бородавкой на языке людей, не знающих армейской жизни. Не берусь предлагать каких-либо мер против этой бородавки. Расскажу лишь о своих солдатских заботах.
Мне и раньше приходилось слышать, что служба пограничная не из легких. Каких-либо иллюзий я не питал. Но то, с чем довелось столкнуться уже в первый год службы, превзошло мои ожидания. Боевая и политическая подготовка, физические тренировки, различные хозяйственные работы – все это с подъема и до отбоя. Ни одного часа без дела. 82-й пограничный отряд НКВД, в котором я начал службу, запомнился мне именно тем, что там умело и настойчиво выколачивали из нас, как говорил старшина, «гражданскую пыль» и «домашнюю хлябь». Строй так строй, чтоб сто каблуков стучали, как один; вышел на работу, так трудись, вкалывай, чтоб пар над спиной клубился…
Вполсилы я не умел трудиться. Уставал, конечно, но старался не показывать свою усталость, бодрился, а после отбоя оставался в комнате политрука – рисовал заголовки и карикатуры для стенной газеты.
Не сразу и не вдруг пришла ко мне внутренняя собранность, вера в себя, в свои силы и возможности. Надо было заслужить авторитет и доверие сверстников, опытных воинов и командиров, стать таким бойцом, без которого отделение пограничников, как рука без одного пальца, хотя бы и безымянного, не будет иметь необходимой силы и цепкости.
В жизни солдата, особенно молодого, трудно переоценить роль командира отделения. Он не только строго потребует, но и поможет, проявит о тебе заботу; не только расскажет, но и покажет: «делай, как я». Именно таким запомнился мне младший сержант Попов, наш первый непосредственный наставник. Со мной, как и с другими солдатами, он много занимался, заставляя каждое упражнение, каждый прием отработать наилучшим образом. Службу младший сержант любил, все делал от души, отменно и нас учил тому же. (Младший сержант Попов отличился в первых же боях Великой Отечественной войны и был награжден орденом Красной Звезды.)
Кто-то из советских писателей говорил, что на границе между миром и войной всегда один шаг. Неспокойно, тревожно было и на нашем участке государственной границы. И это мы чувствовали, когда еще проходили курс подготовки молодого бойца.
Звучит сигнал боевой тревоги: «В ружье!..»
На этот раз мы спали не раздеваясь. Спали меньше трех часов. Сон был рваный и тревожный: накануне наши наблюдатели заметили большое скопление пехоты противника на той стороне границы.
Вскакиваю – и сразу к пирамиде с винтовками. Проверяю подсумки с патронами. Теперь надо получить «дополнительный паек» – шесть штук гранат РГД с оборонительными рубашками – и без опоздания занять свое место в строю, где будет поставлена боевая задача.
Начальник заставы не стал выжидать, когда выровняется строй, как это было на учебных занятиях, а лишь на минуту подозвал к себе командиров взводов, и тут же последовала команда:
– Стрелки и пулеметчики занимают свои боевые позиции на первом рубеже. Огнем и штыком преградить путь врагу!
Через несколько минут я уже занял стрелковую ячейку на пограничной высотке и, прижимаясь к брустверу, вглядываюсь в синеющую за пограничным столбом даль, как в яму, заполненную на этот раз грозной тишиной. Что же будет, с чего начнется это новое и, как видно, нелегкое испытание? Я готов ко всему, кроме плена и смерти.
Вот так день за днем стал входить в свою роль – роль бойца-пограничника. Тогда же мне довелось отчитываться, точнее, представляться за свое отделение перед комбригом К. Р. Синиловым – начальником Управления пограничных войск НКВД Мурманского округа.