Федор Сологуб – Тяжелые сны (страница 4)

– Вот будто я взлез туда, – рассказывал Анатолий. – А внизу дети крестьянские с белыми волосами глазеют на меня, ртишки разинули. И стало мне грустно…

– Когда же это было? – спросила Анна. Улыбалась и поддразнивала брата притворным непониманием.

– Не было, я так говорю… Мне это представляется.

Анна засмеялась.

Анатолий посмотрел на нее упрекающими глазами и сказал:

– Ты веселая, вся смеешься.

Совсем вышел на берег, бросил свои рыболовные снаряды и лег на траве, у сестриных ног. Солнце клонилось к закату, освещало и грело мальчика.

– А тебе разве не грустно? – спросил он и поглядел снизу в лицо Анны.

Перестала улыбаться. Наклонилась к мальчику и ласкала его. Спросила:

– Отчего грустно?

– Отчего? – переспросил Анатолий. – А вот там у них вещие сны, колокола, свечи, домовые, дурной глаз, – а мы одни, мы чужие всему атому.

– Не так чтоб уж очень чужие.

– Чужие, чужие! – воскликнул Анатолий. – Ну, наденем мы посконные рубахи, а все-таки не станем ближе к народу. Все только маскарад один.

– Ты, Толька, по внешности судишь.

– Нет, не только по внешности, – весело сказал Анатолий и засмеялся.

– Вот ты и сам рад смеху, как воробей – зернам.

– Нет, ты мне скажи, Нюточка, почему по внешности?

– Конечно… Мы тоже хотим жить по душе, по-Божьи, как они выражаются. Мы всегда будем с народом, хоть и по-разному с ним думаем.

Анатолий повернулся на спину и полежал немного молча.

– Да, с народом, – заговорил он вдумчиво и вдруг быстро переменил тон и сказал с лукавою усмешкою: – Однако с народом-то мы не умеем так заговариваться, как…

Замолчал и засмеялся.

Анна пощекотала его пальцами под горлом и спросила:

– Как с кем?

Анатолий со смехом барахтался в траве.

– С кем-нибудь другим, – кончил он звонким от смеха голосом.

– Так ведь с кем о чем можно говорить, – ласково сказала Анна, – у всякой птички свой голосок.

Прислонилась спиною к дереву и мечтательно всматривалась в далекие очертания убегающего берега, словно разнежили ее воспоминания.

– А вот с кем интересно говорить, так это с Логиным, – вдруг сказал Анатолий искренним голосом.

Анна зарделась. Живо спросила:

– Почему?

– Да так, – он о разных предметах умеет. Другие все больше об одном: у каждого свой любимый разговор, – заведет свою шарманку, да музыкант… Впрочем, нынче и у него шарманка завелась.

– Что за слово-шарманка!

– А чем не слово?

– А тем, что каждый говорит о том, что ему интересно. Что тут удивительного? Видишь – ива, – вдруг бы на ней огурцы выросли!

Анатолий звонко рассмеялся. И, вдруг возвращаясь к какому-то прежнему разговору, спросил:

– А что, если уже и мы дождемся?

– Чуда? – спросила Анна. – Огурцов с ивы?

– Нет, того, что неизбежно. Какая радостная будет жизнь!.. А вот и Василий Маркович! – весело крикнул Анатолий.

Анна подняла голову и улыбнулась. С берега по узкой тропинке спускался Логин. Спуск был крутой, – Логину приходилось придерживаться за кусты.

Чем ближе подходил он, тем беззащитнее становилось у него на душе. Он чувствовал себя опять, как в самом раннем детстве, простым и свободным.

Анна поднялась ему навстречу. Анатолий побежал к нему с радостною улыбкою.

Логин опустился в а траву рядом с Анною. Анатолий опять улегся на свое прежнее место и рассказал Логину, что они сегодня делали и где они сегодня были. Логин чувствовал на себе обаяние Анниных девственно-нежных глаз. Когда Анатолий окончил свои рассказы, Анна сказала Логину:

– Мы с отцом вчера долго говорили о ваших планах.

– Боюсь только, – грустно отвечал Логин, – что вы приписываете им не то происхождение.

– Почему же? Кажется, ясно: трудно жить среди людей несчастных и не пытаться помочь.

– Нет, не то! Один только страх меня двигает… Служба учительская мне опротивела, капиталов у меня нет, никаких путей перед собою я не вижу, – и ищу для себя опоры в жизни… просто, личного довольства. Ведь не в носильщики же мне идти!

Анна недоверчиво покачала головою.

– Довольства… – начала было она. – Впрочем, я не понимаю, почему ваша теперешняя деятельность противна вам? Чего же вы от нее ждали?

– Мне вас, видно, не убедить.

– Я помню, что вы говорили. Но видите, уж у березы ли кора не белая, – а пальцы марает, если ее ломать. Везде есть темные стороны, – но ведь фонарь не гаснет оттого, что ночь темная.

– На мне отяготела жизнь, и умею я только ненавидеть в ней все злое… хоть и сам я не беспорочен.

Логин взглянул в ту сторону, где лежал сейчас Анатолий. Но его там уже не было. Мальчику показалось, что он может помешать разговору. Он незаметно отошел и опять занялся удочками.

– Они знают, что надо делать, – продолжал Логин. – Если бы я знал! А то я как-то запутался в своих отношениях к людям и себе. Светоча у меня нет… И желания мои странны.

Логин говорил это почти небрежным тоном, с легкою усмешкою, которая странно противоречила смыслу его слов.

– Так вот и видно, – весело сказала Анна, – что не одно личное довольство манит вас.

– Нет, отчего же? Мне порою кажется, что я рад бы обратиться в сытого обрезывателя купонов. Но беда в том, что и денег теперь мне не надо… Мне жизнь страшна. Я чувствую, что так нельзя жить дальше.

– А чем страшна жизнь?

– Мертва она слишком! Не столько живем, сколько играем. Живые люди гибнут, а мертвецы хоронит своих мертвецов… Я жажду не любви, не богатства, не славы, не счастья, – живой жизни жажду, без клейма и догмата, такой жизни, чтоб можно было отбросить все эти завтрашние цели, чтоб ярко сияла цель недостижимая.

– Невозможное желание! – грустно сказала Анна.

– Да, да! – страстно воскликнул Логин. – В жизни должно быть невозможное, и только оно одно имеет цену… Ну, а возможное… Я ходил по всем путям возможного в жизни, и везде жизнь ставила мне ловушки. Красота приводила к пороку, стремление к добру заставляло делать глупости и вносить к людям зло, стремление к истине заводило в такие дебри противоречий, что не знал, как и выйти. Безверие, порок мелкий, трусливый, потаенный, разочарование в чем-то – и бессилие… Есть запрещенное, к нему и тянешься… Манят услады сверхъестественные… пусть даже противуестественные. Мы слишком рано узнали тайну, и несчастны… Мы обнимали призрак, целовали мечту. Мы в пустоту тратили пыл сердца… сеяли жизнь в бездну, и жатва наша – отчаяние. Мы живем не так, как надо, мы растеряли старые рецепты жизни и не нашли новых. Вас и воспитывали диковинно: дерзновение отрока умерщвляли в нас, чтобы не вышло из среды нашей мужа.

Анна внимательно слушала, опустив глаза к зеленеющим травкам, ласкающим ее ноги.

– Я не все здесь точно понимаю, – тихо сказала она. – Так много недосказанного. Слишком много страсти и злости. Да и не на всех путях вы были.

«Однако, я исповедываюсь ей», – думал Логин. И дивился он на себя и на откровенность свою. Почему ей, непорочной, говорит он о пороках и доверчиво открывает ей свою душу… нищету своей души? Как все непорочные, она – жестокая…

– И отчего не исполняются надежды? – тоскливо заговорил он.

Анна подняла на него ясные глаза и тихо сказала: