Федор Синицын – Иностранные войска, созданные Советским Союзом для борьбы с нацизмом. Политика. Дипломатия. Военное строительство. 1941—1945 (страница 29)

К осени 1943 г. 1-я пехотная дивизия была полностью укомплектована и оснащена значительно лучше советских стрелковых дивизий, имея в своем составе 12 144 человека, части усиления, в том числе штатный танковый полк (32 средних танка и 7 легких)[562]. В этом отношении мало какое советское стрелковое соединение того периода могло с ней сравниться. 2-я пехотная дивизия продолжала формирование в Селецких лагерях.

Если в случае с армией Андерса в конце 1941 – начале 1942 г. советское правительство всячески торопило поляков с отправкой на фронт и проволочки со стороны польского командования стали главным яблоком раздора, то во второй половине 1943 г. ситуация кардинальным образом изменилаь. После коренного перелома в Великой Отечественной войне важнее становилась внешнеполитическая функция польских войск. В преддверии встречи глав государств антигитлеровской коалиции, на которой планировалось обсуждение и польского вопроса, боеспособное польское соединение (уже пехотный корпус) в распоряжении И.В. Сталина становилось важным дипломатическим активом[563]. Необходима была демонстрация этой боеспособности, но не более того. Поэтому хотя 1-я польская дивизия была передана в состав войск Западного фронта еще 30 августа 1943 г., в бой она была введена только почти через полтора месяца. Командующему фронтом было указано: «Использование дивизии – только с разрешения Ставки»[564].

В октябре 1943 г. наконец состоялось боевое крещение 1-й пехотной дивизии – бои 12–13 октября 1943 г. на заболоченном берегу р. Мереи в районе пос. Ленино, Ползухи и Тригубово Могилевской области в рамках Оршанской наступательной операции войск 33-й армии Западного фронта (12 октября – 2 декабря 1943 г.).

Дебют польских войск на советско-германском фронте, получивший в польской историографии наименование «битва под Ленино», едва ли можно признать успешным. Действуя в местности, неблагоприятной для организации наступления, при недостаточной артиллерийской поддержке (подвоз боеприпасов был затруднен), части дивизии сначала вырвались вперед относительно малочисленных, потрепанных в боях советских дивизий. Взаимодействие с соседями, авиацией и артиллерией расстроилось еще в самом начале атаки, 12 октября. Польская дивизия попала в огневой мешок и потеряла 2859 человек, в том числе 614 убитыми и до 1300 ранеными[565]. Советское же руководство лишний раз уяснило себе, что военная польза от применения польских войск ничтожна в сравнении с политической и все усилия по их формированию могут сгореть в нескольких подобных боях. Поэтому волей-неволей советская сторона пришла к выводу, на котором твердо стоял еще генерал В. Андерс, – использовать польские соединения только единым кулаком и только в боях за Польшу. Польские части надолго были выведены с линии фронта и вновь оказались на передовой только в июле 1944 г. – для освобождения родной земли.

Жестокие потери в скоротечном двухдневном бою, к чему поляки были совсем непривычны, произвели гнетущее впечатление на личный состав дивизии. Поляки, уже наслышанные о победах Красной армии[566], рассчитывали, что им останется лишь идти за огневым валом, «за которым можно спокойно пить чай»[567]. З. Берлинг высказывал претензии соседним подразделениям Красной армии, не поддержавшим его с флангов[568]. Однако, в независимости от реальных результатов, «день 12 октября – день трудного, но славного начала пути к общей победе над врагом – стал праздником народного Войска польского»[569]. Уже очень скоро «боевые заслуги» 1-й польской дивизии стали предметом «большой воспитательной работы» польских политработников, и вокруг дивизии сформировался ореол опытного обстрелянного соединения. 11 ноября 1943 г. сотни поляков были награждены советскими орденами и медалями, а трое – стали Героями Советского Союза. Из двухдневной «битвы под Ленино» был извлечен и требуемый дипломатический эффект: на Московской конференции министров иностранных дел 29 октября 1943 г. советская сторона заявила, что «находящаяся у нас польская дивизия очень хорошо, героически сражается против немцев». То же самое через месяц было сказано И.В. Сталиным в Тегеране У. Черчиллю и Ф. Рузвельту[570].

В конце января 1944 г. войска Красной армии перешли «старую», международно признанную границу между СССР и Польшей, установленную Рижским договором 1921 г., но аннулированную в 1939 г., и вступили на территорию, лежавшую между границами СССР 1921 и 1939 гг. Эти земли польское правительство в изгнании считало своими: оно называло ее «землями Второй Речи Посполитой» – польского государства, образованного в 1918 г. Отметим также, что граница СССР 1939 г. в целом соответствовала начертанию «линии Керзона» – демаркационной линией между Польшей и РСФСР, предложенной министром иностранных дел Великобритании лордом Керзоном в 1919 г.[571], но существенно отодвинутой на восток по итогам Советско-польской войны в 1921 г. По мере приближения войск Красной армии к «старой» (1921), а затем «новой» (1939) западным границам СССР вопрос о польских воинских формированиях приобретал все более отчетливое политическое звучание. Польше на заключительном этапе войны предстояло стать основным театром военных действий.

В январе 1944 г. стоявшие на левой платформе политические силы Польши провозгласили формирование органа власти – Крайовой рады народовой – КРН (председатель – Б. Берут) и ее вооруженных сил – Армии людовой, действовавшей нелегально на оккупированной территории страны. КРН была признана советским правительством как представительный орган польского народа. Постепенно в среде польской левой политической элиты развеивался прочно сидевший в сознании «комплекс 17-й республики» – боязнь повторить предвоенную судьбу Балтийских стран. Все четче обрисовывались контуры суверенного польского государства – в новых границах и зависимого от Москвы. И все больше была потребность в формировании за счет восточного союзника мощных вооруженных сил.

С возрождением польской государственности, острой политической борьбой между поддерживаемыми Москвой левыми силами (и внутри самого левого лагеря) и международно признанным польским правительством в эмиграции связан новый этап в строительстве польских вооруженных сил. Уже с начала 1944 г. польские политические и военные деятели говорили о польских формированиях как о ядре «системы вооруженных сил будущего Польского государства»[572]. Весной и летом 1944 г. польское командование буквально «бомбардировало» советское политическое и военное руководство проектами расширения польских формирований. З. Берлинг понимал их именно как ядро армии послевоенной Польши, о чем прямо заявлял И.В. Сталину, ходатайствуя о «подготовке к мероприятию по развертыванию армии Польского государства при вступлении на территорию Польши»[573].

В конце декабря 1943 г. в СССР приступили к формированию 3-й польской пехотной дивизии. 13 марта 1944 г. на основе 1-го армейского корпуса стала формироваться 1-я польская армия (командующий – З. Берлинг, с 16 марта – уже в звании генерал-лейтенанта), в состав которой, помимо прежних соединений и частей, вошла 4-я польская пехотная дивизия, две артиллерийских, кавалерийская, саперная бригады, два авиационных полка[574], а также части и подразделения боевого обеспечения и обслуживания (батальоны связи, автотранспортные, дорожно-строительные и дорожно-эксплуатационные батальоны, кабельно-шестовые роты, разного рода мастерские, склады, ремонтные базы, хлебопекарни, банные отряды, госпитали и многое другое), число которых насчитывало 72 единицы[575]. Замысел развертывания корпуса в армию принадлежал Берлингу и разрабатывался им совместно с Генеральным штабом Красной армии.

Уже 4 апреля 1944 г. З. Берлинг вновь обратился к И.В. Сталину с предложением дальнейшего расширения формирования польских войск, как «важнейшей военно-политической задачи»[576]. 17 и 21 апреля эта программа была доложена И.В. Сталину в двух докладных записках комиссара госбезопасности 3-го ранга Г.С. Жукова, а 25 апреля З. Берлинг был принят лично Сталиным[577] и имел возможность обсудить вопросы «о подготовке к мероприятиям по развертыванию армии Польского государства при вступлении на территорию Польши»[578]. По итогам встречи «товарищ Сталин по личному ходатайству генерал-лейтенанта Берлин-га» разрешил формирование 5-й и 6-й польских пехотных дивизий, танкового корпуса, авиационной и зенитно-артиллерийской дивизий, тяжелой гаубичной и истребительно-противотанковой бригад и еще целого ряда отдельных частей и подразделений разных родов войск. Для организации мобилизационной работы и строительства воинских формирований предусматривалось создание вертикали органов центрального и местного военного управления.

По свидетельству очевидцев, эти судьбоносные для польской армии дни совпали с «отличным настроением» И.В. Сталина, вызванным большими победами 1, 2 и 3-го Украинских фронтов на южном крыле советско-германского фронта и выходом советских войск на предвоенную государственную границу. По словам С.М. Штеменко, занимавшего должность начальника Оперативного управления Генерального штаба, в эти дни, «когда на фронтах дела шли благополучно», Сталин «быстро решал все вопросы»[579]. Берлинг же, ходатайствуя о новых формированиях, не забывал демонстрировать Сталину боевой настрой польских солдат, лишний раз уверяя его в правильности выбранного курса в отношении польских войск. Например, 21 апреля 1944 г. через Г.С. Жукова он проинформировал И.В. Сталина о том, что находящиеся много месяцев в тылу польские солдаты уже ропщут, заявляя: «Мы так же стали похожи на армию Андерса, сидим и не воюем, так же как он сидит в Палестине»[580].