Федор Шилов – Час в копилке (страница 3)
Настенька – это моя мама. Она о своих необычных способностях тоже узнала не сразу. Бабушка ей, как и мне, раскрыла свои теории только в день восемнадцатилетия, а до этого до-о-о-лго за ней наблюдала, всё удивлялась, какой дочь везучей уродилась. Удивляться и правда было чему.
Скажет Настя в юности:
– Не хочу никакой билет, кроме шестого, учить. Чувствую – его и вытяну.
Обычно его и вытягивала. Но сбои всё-таки случались: понадеется на удачу, а билет достанется не тот. Добро пожаловать на пересдачу!
А ещё раньше – в детстве – могла топнуть ножкой, раскапризничаться: подавай ей куклу, какую в магазине недавно видела. Бабушка только начнёт уговаривать, мол, и денег лишних нет, да и магазин закрыт уже. Хорошо бы до праздника подождать – дня рождения или Нового года. А она всё своё: хочу, значит, будет, вот прям сию секунду. И возвращался её папа – мой дед – с работы, и кричал с порога:
– Настёна, премию получил. Проси, что хочешь!
– Да закрыто всё! – говорила моя бабушка.
А они шли. И магазин почему-то ещё работал, и куклы были в наличии.
Но и по-другому случалось: исплачется в магазине, изведёт всех, сама до заиканий себя доведёт, маму – до белого каления. А волшебства не произойдёт. Не появится заветных рублей, не будет возможности купить понравившуюся игрушку…
Тут-то и пришло бабушке в голову обращать внимание на дату и время исполнения дочкиных хотелок. Так и вывела закономерность. В полной мере все Настины желания исполнялись, если она загадывает их второго числа любого месяца в 17 часов 50 минут.
Стала бабушка и себя проверять, искать своё «знаковое» время, как она выражалась. Начала с близкого к дочкиному. Второе число 17:50, потом 17:55… Потом выбирала случайный день и несколько конкретных пятиминуток, чтобы и выбор был, но при этом не запутаться. Загадывала что-нибудь нарочно сложное, но ни в коем случае не злое. Ну, например: пусть Серёже (деду моему) на работе галстук подарят, зелёный, с большими разноцветными кляксами. Она подобный в кино видела. Иностранном. В их городе такого в магазине не найти уж точно.
Процесс поиска знакового времени шёл не быстро. Больше двух-трёх раз в день бабушка про пёстрый галстук старалась не думать. А если случайно подумалось, тут же смотрела на часы.
В итоге наметились варианты. Число оказалось третье. А вот время пришлось перепроверять – 17:45, 18:30 или 19:55.
Дед мой однажды и правда пришёл домой в подаренном галстуке с аляповатым рисунком. Бабушка напугалась, капель сердечных выпила, но эксперимента не бросила. В следующем месяце третьего числа бабушка в каждую из пятиминуток загадала разное: в 17:45 – Насте прибавку к стипендии (она тогда уже студенткой была, на медсестру училась), на 18:30 – дефицитные билеты в театр, за которыми километровые очереди выстраивались, а на 19:55 – красивую и дорогую брошь. Купить бы она себе такую не решилась: уж больно цена кусалась.
В тот вечер дед мой принёс те самые билеты. На работе выдали.
Так и выяснилось окончательно, что знаковое время у матери и дочери отличается всего на один день. Бабушка и дальше подмечала: мало того, что она может исполнять желания, так ещё и растягивать удовольствие получается. Скажем, в мае не прокутила разом все пять минут, значит в июне может уже десять минут подряд «волшебничать».
– После этого я стала очень аккуратной с желаниями. Даже книгу расходов завела. Только не рубли и копейки там считала, а потраченные на желание минуты и секунды. Прошепчу иногда случайно: вот бы сапоги новые, модные. Ойкну, пойму, что израсходовала несколько секунд из своих знаковых пяти минут. Тут же в книгу данные внесу. Настеньке эту привычку привила.
Остальные бабушкины истории я слушал в пол-уха, а про исполнение желаний всё подробно выспросил. За восемнадцать лет моей жизни у родственниц была возможность вдосталь за мной понаблюдать. Да я и сам знал, что очень удачлив. Не в курсе был всяких теорий о «знаковом времени», но бабушка и мама его для меня высчитали – четвёртое число каждого месяца в 13:35. А ещё бабушка однажды мне тихонько шепнула:
– Ты сильнее меня и Насти…
И напомнила историю с хирургом Султановым.
ГЛАВА 3
Марина заглянула к Максу в комнату.
– Валяешься? Уроки сделал? Жонглировал сегодня?
Макс, босой, лежал, закинув ногу на ногу, на незаправленной постели в уличных джинсах и домашней футболке. Марина никогда не могла понять этой привычки сына: придя из школы, переодеться по пояс сверху, пропустить «брючный» этап, потом снова вернуться к процедуре «одомашнивания»: стянуть с себя носки – спасибо, что не один, а оба сразу, бросить их фиг знает где и завалиться на спальное место. Не сказать, что бельё у Макса идеально чистое: заставить его скинуть комплект в стирку было той ещё задачей. Вдевать одеяло в пододеяльник он тоже порой ленился, укрываясь ими по отдельности – в зависимости от температуры в комнате. И всё же привычку валяться на простынях в грязных штанах Марина не одобряла. И даже порицала. И даже вслух. Но всё без толку.
Макс оторвался от экрана телефона. До появления матери он бездумно скролил новостную ленту в соцсети. Переписываться ему там было не с кем, школьный чат заполняли просьбы скинуть домашку да всякие дурацкие мемы и шуточки ниже пояса, частенько с неловким юношеским матом – не слишком забористым, но порой чрезмерным. Макс, конечно, усмехался развязным репликам одноклассников, но сам в общении участвовал редко. Стоило в чате мелькнуть сообщению от Аврорки, как он тут же переходил на её страницу, рассматривал фотографии. Сейчас вот чуть не выронил телефон от маминого оклика – так торопился закрыть фотку, на которой одноклассница красовалась в очень уж откровенном купальнике. И Макс – что взять с подростка – конечно же не удержался и увеличил изображение, развернув на весь экран небольшую, но очень красивую, на его взгляд, Авроркину грудь, едва прикрытую тканевыми треугольничками на бретельках.
Тремя минутами раньше он отослал ей в личку предложение «как-нибудь погулять вместе». И она ответила: «Посмотрим». Не слишком обнадёживающе, но всё же лучше, чем ничего. Макс, разумеется, помнил, что «Посмотрим» – это завуалированный и на некоторое время отложенный отрицательный ответ. Если Макс не поймёт намёков и не исчезнет сам, вот тогда наступит время прямого – «нет». Пока он считал, что всё по части общения с Авророй налаживается, хотя немного посомневался: настолько ли прям налаживается, что можно приблизить её грудь на фото? Но довольно быстро отказался от лишних размышлений. И приблизил.
– Да, уроки сделал, – ответил он маме, когда удалось наконец-то погасить экран. На всякий случай умолчал про то, что воспользовался файлами, присланными отличниками в чат. Но мама ж не спрашивала,
– Мне кажется, ты жонглировал недостаточно. – Мама пыталась говорить мягко, но Макс не обманывался: и этот её раздражённый тон, и взгляд с искорками презрительного блеска он научился распознавать на раз-два. – Помнишь, сколько тренировался этот твой Александр Кисс1?
Про Александра Кисса Макс вычитал в книге Юрия Никулина «Почти серьёзно». Там была такая история: однажды над знаменитым жонглёром решили подшутить и рассказали, будто его итальянский коллега умеет делать некий невероятный трюк. Так Кисс через некоторое время точь-в-точь повторил фантазию шутников. А когда они признались, что ничего подобного в мире прежде никто на самом деле не показывал, Кисс включил этот номер в свою программу.
– Ну, в книге написано, что он любил «немножко покидать».
– Там же, позволь тебе напомнить, было и расшифровано, сколько это, по мнению Кисса, –
Макс прекрасно помнил. И, разумеется, он не посвятил сегодня жонглированию и десятой части этого киссовского «немножко». А, может, даже и сотой.
– Ты должен тренироваться ежедневно, если хочешь получить хороший результат. А то так и останешься. Криворуким. Неуклюжим. Неумехой! – отчеканив последние три слова, Марина сверкнула глазами, резко развернулась и вышла из комнаты сына, хлопнув дверью.
Теперь она не будет с ним разговаривать. Как долго? О, на этот вопрос мог ответить только мамин телефон. Вернее, Урод, который сидит в её телефоне и которого она усердно скрывает от Макса уже несколько лет точно. Но Макс же не слепой. И не тупой. Видит, что с матерью что-то происходит из-за этого общения. Казалось бы, в чём сложность: открылась бы, рассказала всё, что он, не поймёт, что ли? В конце концов, ему скоро уже шестнадцать. Знает, что женщине нужен мужчина. И не дело это – втихаря переписываться, да ещё и так, чтобы потом у матери на несколько дней портилось настроение.
Нет, папой он этого урода, само собой, звать никогда не станет. Даже если материнские капризы улягутся после того, как она невидимку из телефона приведёт домой. Но всё же постарается найти с ним общий язык. На рыбалку, может, начнут ездить, или… Или он окажется настолько влиятельным, что пристроит Макса в цирковое училище по блату.
Но ничего подобного и близко пока не планировалось. Мать пишет уроду, урод ей что-то там отвечает, от чего мать становится раздражительной и злой, замыкается в себе, запрещает Максу – молча! – даже приближаться к ней. Будто ледяная статуя, разве что плечом дёрнет, если он к ней прикоснётся. А иногда она беззвучно плачет. Замрёт в кресле, свив ноги в тугую косичку, а руками обняв костистые плечи. Слёзы текут по щекам. И так-то невысокая и худая, она в такие минуты скукоживается и делается ещё меньше и тоньше, чем в повседневной жизни.