Федор Шахмагонов – Адъютант Пилсудского (страница 23)

— Ах, господа офицеры, господа офицеры! Оказалось, мы с вами ни к чему не подготовлены. В делах контрразведки в наше время необходимо быть искушенным! Они закончили следствие и держат вас на Лубянке во внутренней тюрьме?

— Не только меня! И Нагорцева, и Протасова, и Тункина. Нагорцев был осужден!

— Осужден?

— И Протасов был осужден!

Кольберг задумался. Сделал несколько затяжек, положил сигару на край серебряной пепельницы.

— Не спорю... Может быть, у них и не разработаны правила содержания заключенных. Но вот к вам в камеру вводят двух заключенных. По их делу следствие не закончено. Тункина сначала, затем Курбатова. Они проходят по одному делу, и по делу особой важности. Как же это, пока не окончено следствие, их сводят в одной камере? Это уже странный знак!

— А почему вы полагаете, Густав Оскарович, что по их делу следствие не было закончено? Оно, на мой взгляд, даже затянулось. Наверное, их могли расстрелять на месте?

Кольберг снисходительно усмехнулся.

— Выстрел дело пустое и последнее. Им многое хотелось бы узнать в связи с этим делом. Кто в группе, например, велика ли группа, кто ее формировал, кто ее направлял?

— Курбатов мне сказал, что его поразила осведомленность Дзержинского. Он сказал мне, что Дзержинский знал больше, нежели он.

— Стоп! — воскликнул Кольберг. — Это деталь... Немаловажная деталь!

— Человек был на допросе у Дзержинского. Он был для нас героем, чудом. А чуда не было! Они все знали...

Кольберг закрыл глаза и провел по ним пальцами.

Ставцев сочувственно вздохнул.

— Вы устали, Густав Оскарович! Отдохните, час поздний, я не хочу быть вам в тягость!

— Сейчас отдыхать? Я не так богат, чтобы в такие дни спать и отдыхать! А вот русские люди любят поспать на этом свете. Проспали, продремали... Итак, меня интересует, Николай Николаевич, первый момент, самая первая минута, самые первые слова, как только Курбатов вошел в камеру.

— Тункин нам рассказал, на каком его взяли деле, как взяли. Он сидел на явочной квартире, ждал сигнала. Постучали в дверь условленным стуком. Он открыл, его схватили, вывернули назад руки, разоружили. Был обыск... Его на извозчика — и на Лубянку. На Лубянке провели к следователю. Туда, по словам того же Тункина, привели Курбатова и каких-то двух девиц, знакомых Курбатова. Начали их допрашивать, вошел Дзержинский. Девиц выгнали, Дзержинский увел Курбатова на допрос к себе... И вот к вечеру ввели Курбатова. Мы его не знали, Тункин сразу к нему кинулся.

— Что он говорил?

— Курбатов ничего сначала не говорил. Я спросил, каков Дзержинский. Он ответил «краток». Я спросил, всех ли взяли. Курбатов ответил, что один из его группы ушел. Отбился гранатами. Потом уже, на нарах, разговорились. Он сказал, что чекистам о его группе было все известно. Все!

— Вы говорили, что чекистам, по утверждению Курбатова, было известно больше, чем самому Курбатову.

— Так точно!

Кольберг опять задумался.

— Значит, отбился гранатами... Интересно! Вернемся, однако, к побегу!

Ставцев перебил Кольберга.

— Но здесь-то, здесь все произошло на моих глазах. Автомобиль занесло, он врезался в фонарный столб.

— И?

— Мы бежали...

— Курбатов, Ставцев, Протасов, Нагорцев и Тункин...

Кольберг, произнося фамилии, загибал для счета пальцы.

— Бежали пятеро смертников! Зачем, почему бежали?

Ставцев беспомощно уставился на Кольберга.

— Мы бежали, чтобы...

— Мотивы вашего побега мне ясны и не вызывают недоумения. Зачем нужно было руководству ВЧК, чтобы вы бежали? Ради кого из вашей пятерки устраивался этот побег? Вот в чем вопрос!

Ставцев встал, у него от возмущения задрожали щеки.

— Простите, Густав Оскарович! Ваше предположение... Это странно! Курбатов на моих глазах застрелил чекиста, Нагорцев тут же застрелил еще двух!

Кольберг беззвучно рассмеялся.

— Николай Николаевич! Святая душа! Сколько мы таких побегов устраивали! Дорого они заплатили бы, чтобы узнать, для кого мы устраивали такие побеги. Давний прием всех контрразведок мира. И беспощадный прием. Хорошо устроенный побег невозможно расшифровать.

Ставцев сел в кресло. Он еще не успокоился.

— Мысль о побеге родилась у Нагорцева. С первой минуты, как я его увидел, он твердил о побеге. Он подговаривал и Курбатова.

— Нагорцев? Почему вы мне не рассказывали об этом раньше?

— Вы и меня в чем-то подозреваете, Густав Оскарович?

Кольберг сокрушенно покачал головой.

— Ничего-то вы не поняли, Николай Николаевич! Вы боевой офицер, и я вас не виню, что в этой игре вы не знаете правил. Вас поразила тишина в этом городе, белая скатерть у меня на столе, обилие закусок. Вас радует призрачность порядка, призрачность старого порядка. Нижние чины вам отдают честь, сверкают погоны. Здесь на каждом шагу звучит «ваше высокоблагородие»j «ваше превосходительство»... Все как в старое доброе время. Не так ли? Это вас умиляет? Мы с вами старые друзья, очень старые... С вами я могу быть откровенным до конца! И только вам я скажу! Сегодня, сейчас, на ближайшие десяток лет мы проиграли. Большевики победят в этой войне!

— Что? — воскликнул Ставцев. — Что вы говорите, Густав Оскарович? В военном деле я кое-что понимаю. Вы сами выразились в том духе, что я строевой офицер. Они стиснуты со всех сторон, я проехал сквозь всю Россию... Развал, падение. Мы этим летом войдем в Москву!

— На белом коне, под малиновый трезвон всех колоколов! Патетическая соната! Для речи на офицерском собрании!

Ставцев не унимался. Он встал с кресла, пришел в возбуждение.

— В Москве голод... Страшный голод! Им нечем кормить войска. Красная Армия — это сброд анархистов, Они как пауки в банке грызутся. Одно летнее наступление — и им конец! Я ни во что не верю! Я верю в армейскую дисциплину. Здесь она есть, там нет. Я был в Москве. Прожил там месяц...

— Я тоже был в Москве и в Петрограде... Я недавно из тех мест.

— Вы? — удивился Ставцев.

— Мне интересно было увидеть все своими глазами... И все-таки я утверждаю, мы проиграли! Ленин выиграл эту войну одним росчерком пера: в крестьянской стране он отдал крестьянам землю,

Отдал безвозмездно, без выкупа, без кабальных условий. Отдал — и все тут! А крестьянин в это время оказался с винтовкою в руках. Так с какими же силами, с какими лозунгами прикажете отобрать обратно землю у крестьянина? Нужна армия в полтора десятка миллионов штыков! И еще не наверное с такой армией можно отнять землю у крестьянина. Где эта армия?

Ставцев налил себе виски и залпом выпил рюмку.

— Мы еще поспорим, поспорим с вами!

Кольберг прикрыл устало глаза.

— Нет, я спорить не стану. Для меня это бесспорно, и по роду своей деятельности я должен заглядывать вперед, а не топтаться на месте. У меня, Николай Николаевич, свой личный расчет. Мы ослабим сколь можно большевичков, пустим им обильно крови, чтобы подольше им зализывать раны, чтобы успеть нам собраться с силами к реконкисте... К реконкисте на новых условиях, на новых основах. Для этой грядущей реконкисты я здесь, а не в Париже или еще в каком-либо благословенном европейском городе! Вот почему меня заинтриговала ваша история с неким романтическим оттенком...

— Что же в этой истории романтического?

— Большевики знают, что они выиграли, твердо знают! И если раньше их контрразведка только оборонялась, то теперь она переходит в наступление. Я первый это почувствовал, первый угадал и нашел признаки этой новости... Они... они, Николай Николаевич, — это я говорю только для вас, для моего друга, для близкого друга, — засылают к нам агентуру с прицелом на десятилетия вперед. Ох как дорог мне, лично мне, каждый их такой вот агент!

— Охота захватывающая! Однако расстрел нескольких лазутчиков не может повлиять на исход войны.

— Расстрел? — удивленно переспросил Кольберг, — Помилуйте! Я всячески готов оберегать таких людей. Таких агентов сейчас не расстреливают — их берегут! Берегут, конечно, умные люди... Адмирал, если бы узнал о таком агенте, расстрелял бы!

— Наверное, у него были бы для этого основания?

— Только глупость и самонадеянность. Ни у меня, ни у вас нет вкладов в заграничных банках, нет и фамильных бриллиантов. Год-два мы еще здесь протянем. А дальше? Кто нас будет кормить в Европе?

— Если заранее думать о поражении... Если с таким настроением воевать, поражение неизбежно!

— Я знаю, поверьте мне, я знаю, и это моя профессия знать, с каким настроением живет белое офицерство. Прогулка в Москву, перевешать большевиков, вернуть обратно поместья и особняки. Не будет этого, Николай Николаевич! Не будет! Вы, русские, позорно затянули игру в самодержавие, это чудовище само себя пожрало! Европа! Вот место нашего спасения. На какие средства мы с вами будем там жить? В Европе и корочку хлеба не выпросишь! Вот для чего я собираю товар, свой товар, особенный товар. Большевистская агентура в рядах белой эмиграции. Я буду диктовать цены на этот товар. Вот почему, Николай Николаевич, я так тщательно копаюсь в вашей романтической истории с побегом. Кого они к нам забросили? Вот что я должен узнать, прочитать между строк. Вот вы, Николай Николаевич, почему вы пробирались в этот город? С такими нечеловеческими трудностями...

— Здесь адмирал, я ему лично известен, я для него вербовал офицеров, и небезуспешно. Здесь вы...

— А почему пробивался сюда Курбатов? Что его сюда влекло?