Федор Серегин – Врач из будущего (страница 2)

Часть 3: 1932 год. Иван Горьков?Сознание вернулось к нему не светом, а болью. Тупая, раскатистая волна, бьющая в затылок с каждым ударом сердца. Иван Горьков открыл глаза, и первое, что он увидел, – это потолок. Не ровный, побеленный потолок его панельной хрущевки, а высокий, с отслаивающейся штукатуркой, с трещиной, извивавшейся, как река на древней карте. По углу ползла серая паутина.– Где я? – хотел он спросить, но из горла вырвался лишь хриплый стон.Он попытался приподняться на локтях, и тело отозвалось протестующей ломотой. Но это было не его тело. Руки – более длинные, костлявые. Кожа гладкая, без знакомых шрамов и пигментных пятен. Он сжал пальцы в кулак – сила была чужой, непривычной.– Лёв, очухался? – раздался голос справа.Иван резко повернул голову (еще одна вспышка боли в виске) и увидел молодое, румяное лицо с коротко стриженными волосами и добрыми, немного простоватыми глазами. Парень сидел на соседней койке, застегивая серую гимнастерку.– Мать-то твоя вчера приходила, пока ты без памяти валялся, – продолжал парень, не дожидаясь ответа.– Молока оставила, хлебца. Говорит, пусть оклемается. Просила присмотреть за тобой.Иван уставился на него, не в силах вымолвить ни слова. Его мозг, отточенный годами диагностики, лихорадочно работал.– Белая горячка? Кома? Передоз? Но симптомы не сходились. Галлюцинации не были такими… тактильными. Он чувствовал шершавую ткань одеяла на коже, вдыхал воздух, насыщенный странными запахами.Он огляделся. Комната была огромной, похожей на казарму. Рядом стояли железные кровати с тонкими тюфяками, застеленные серыми одеялами. Посередине – длинный стол, заваленный книгами, бумагами и крошками черного хлеба. На стене висел портрет Ленина, смотрящего куда-то в сторону. Из окна, завешанного простой тканью, лился бледный свет зимнего ленинградского утра.Запахи… Это был настоящий коктейль. Вонь дешевого табака, смешанная с запахом пота и влажного сукна. Кисловатый дух немытого пола. И снова – навязчивый, лекарственный запах карболовой кислоты.– Леша, – наконец выдавил Иван, прочитав имя на спинке соседней кровати. Голос прозвучал чужим, более высоким.– Ну, я и есть, – ухмыльнулся сосед.– А ты кто? Только не говори, что память потерял. Профессор Анатолич такую лекцию прочитает…Иван закрыл глаза, пытаясь отогнать наваждение. «Успокойся, Горьков. Это просто химия в мозгу. Драка в баре, черепно-мозговая. Сейчас пройдет. Сейчас…»Но когда он вновь открыл их, ничего не изменилось. Он видел грубые доски пола, тумбочку с жестяной кружкой, свою собственную руку, лежащую на одеяле. Чужую руку.Паника, холодная и липкая, поднялась из живота к горлу. Он был не в больнице. Он был не в своем времени. Он был не в своем теле.– Ладно, добрей, – сказал Леша, вставая.– Я на лекцию бегу. А то опоздаю, меня комсомольское собрание замучает. Ты лежи, оклемывайся. Родителей своих жди, они должны были к утру прийти.Он вышел, и Иван снова остался один. Он сжал голову руками, пытаясь собрать мысли в кучу. Воспоминания о баре, о падении, о тупой боли… А потом – обрывки других воспоминаний. Чужих. Занятия в анатомичке, строгое лицо отца, теплые руки матери, вкладывающие в его руку стетоскоп… Лев Борисов. Студент-медик. Сын…Дверь в комнату скрипнула и открылась. На пороге стояли двое.Мужчина – в форменной гимнастерке темно-серого цвета, без явных знаков различия, но с такой выправкой и строгостью во взгляде, что не оставалось сомнений – военный или чекист. Его лицо было испещрено морщинами, волосы коротко подстрижены. Он смотрел на Ивана оценивающе, без улыбки.Рядом с ним – женщина. В строгом темном платье, с уставшим, но умным и добрым лицом. В ее глазах читалась тревога. В ее руках была небольшая авоська.– Ну что, студент, с парашютированием закончил? – раздался твердый, низкий голос мужчины.– Или решил, что лоб крепче дубового плинтуса?Иван замер. Он узнал их. Из тех самых, чужих воспоминаний. Борис Борисов. Отец. Анна Борисова. Мать.– Борис, не усугубляй, – тихо сказала женщина, подходя к кровати. Ее пальцы, прохладные и уверенные, легли на его лоб. Прикосновение врача.– Сотрясение, скорее всего. Лёва, как ты себя чувствуешь?Ее взгляд был полон такой искренней заботы, что у Ивана комом подкатило к горлу. Он не помнил, когда к нему в последний раз прикасались с такой нежностью.– Хорошо… – прохрипел он. – Все хорошо.Но внутри все кричало. Это не галлюцинация. Слишком детально. Слишком реально. Он видел каждую морщинку на лице матери, каждую затяжку на гимнастерке отца. Он чувствовал запах дешевого мыла от ее кожи и легкий аромат махорки, исходящий от него.– Голова не болит? – спросила Анна, заглядывая ему в глаза, проверяя зрачки.– Немного, – соврал он.– Ничего, заживет, – бросил Борис, все так же стоя у порога. – Главное, чтобы мозги на место встали. Учиться надо, Лев, а не по коридорам кувыркаться. Время сейчас серьезное. Разгильдяйство никому не нужно.– Борис, – снова мягко остановила его Анна. – Давай оставим нотации. Дай ему прийти в себя.Она вынула из авоськи бутылку молока и завернутый в тряпицу кусок хлеба. – Вот, подкрепись. Я вечером зайду, посмотрю.Они поговорили еще несколько минут. Отец – сдержанно и строго, мать – с теплотой и беспокойством. Иван почти ничего не слышал. Он кивал, стараясь выдавить из себя короткие ответы. Его мозг анализировал: интонации, слова, одежду, обстановку. Все сходилось к одному, невозможному выводу.Наконец, они ушли. Дверь закрылась. Иван остался один в гулкой тишине общежития.Он медленно поднял перед собой свои новые, чужие руки. Развернул их, сжал кулаки. Он встал с кровати, шатаясь, подошел к маленькому, мутному зеркалу, висевшему на стене. Из него на него смотрел незнакомый юноша. Бледное лицо, темные волосы, прямые брови, испуганные глаза. Лев Борисов.– Иван Горьков мертв, – тихо сказал он своему отражению.И тут его накрыло. Не паникой. Не страхом. А холодной, хирургической ясностью. Он провел пальцами по виску, где пульсировала боль. Он был жив. Он был молод. Он был в Ленинграде. И он был студентом-медиком.Он посмотрел на свои руки – руки врача. Пусть и в другом теле. Пусть и в другом времени.– Я либо сошел с ума, – прошептал он, – либо мне невыносимо повезло. Пока не понял, что хуже.За окном простучал по булыжникам автомобиль, какой-то допотопный, с дребезжащим звуком мотора. Крикнул человек. Где-то далеко играла гармошка. Он сделал глубокий вдох, вбирая в себя запахи этой новой, чужой жизни. Запахи эпохи.Игра началась…

Глава 2. 1932

Иван – нет, теперь уже Лев – сидел на своей койке в общежитии и методично, как хороший диагност, собирал анамнез своей новой жизни.

Он начал с самого простого – с вещей. Его одежда: грубые шерстяные брюки, простая рубаха, тяжелые ботинки на деревянной подошве. На вешалке висело пальто-вещмешок, подбитое ватой. В тумбочке – нищета: две пары казенного белья, бритва с опасными лезвиями, кусок хозяйственного мыла и несколько учебников. Он открыл один – «Фармакология» под редакцией профессора Кравкова, 1928 года издания. Полистал страницы. Арсенал лекарств был скуден и пугающе токсичен: ртутные препараты, мышьяковые соединения, препараты наперстянки, дозировки которых вызывали у него, терапевта XXI века, приступ паники.Он вышел в коридор. Общежитие было огромным, холодным и гулом напоминавшим улей. Из-за дверей доносились споры, смех, чьи-то попытки играть на гитаре. В умывальной комнате ряд раковин с холодной водой, на стене – общее, на все этажи, полотенце, уже серое от использования. Туалет представлял собой ряд дыр в полу, от которых тянуло ледяным сквозняком и аммиачной вонью.Еда в столовой была скудной и функциональной. На завтрак – жидкая пшенная каша-размазня и кусок черного, липкого хлеба. На обед – баланда с капустой и картошкой, в которой изредка попадались кусочки соленой рыбы. Мясо было роскошью. Студенты ели быстро, жадно, вытирая ложки об рукава. Лев смотрел на них и понимал: это не нищета, это – норма. Норма для 1932 года.Именно в столовой он окончательно понял, где находится. На стене висела газета «Правда» от 15 января 1932 года. Его мозг, переполненный историческими датами, заработал как компьютер.1932 год. ЛенинградИндустриализация в разгаре. Голод в Украине, на Кубани, в Поволжье. Коллективизация, раскулачивание. Сталин укрепляет власть. До «Большого Террора» еще несколько лет, но машина уже запущена. А в медицине… В медицине каменный век. Антибиотиков нет. Пенициллин Флеминга открыт, но это лишь запись в журнале, никто не верит в его клиническое применение. Сепсис, пневмония, туберкулез, сифилис – смертельные приговоры.Он сидел, сжимая в руке жестяную ложку, и смотрел в окно на серые стены ленинградского дома. Его охватила странная смесь ужаса и дикого, неконтролируемого возбуждения. Он был атеистом до мозга костей, циником, презирающим любую мистику. Но факты были упрямы: он, Иван Горьков, мертвый алкоголик-неудачник из Киселевска, сидит в Ленинграде 1932 года в теле двадцатилетнего юноши.– Магия? Нет, – тихо прошептал он себе. – Слишком ненаучно. Квантовая физика? Случайная аномалия? Или… или действительно кто-то свыше дал мне шанс?Он вспомнил свою прошлую жизнь – бессмысленную, серую, потраченную впустую. Он был хорошим врачом, но никогда – великим. Он мог бы спасать жизни, но спасал лишь от насморка и гипертонии. А здесь… Здесь его знания были равноценны магии. Он мог стать тем, кем мечтал – не просто хирургом, а революционером. Творцом. Спасителем.Мысль была одновременно головокружительной и пугающей. Один неверный шаг – и ОГПУ, лагерь, расстрел. Он должен был играть по правилам, оставаться в тени. Но как оставаться в тени, когда видишь, как всех вокруг лечат кровопусканиями и ртутными мазями?– Ладно, Горьков, – сказал он сам себе, вставая. – Раз уж тебе выпал этот билет… Играем. Только осторожно. Очень осторожно.Аудитория ЛМИ была огромным амфитеатром с рядами деревянных, испещренных поколениями студентов парт. Воздух, как и везде, был насыщен запахом табака, пыли и карболки. Студенты, человек пятьдесят, сидели в своих скромных одеждах, доставая перья и чернильницы. Лев занял место рядом с Лешей, который что-то быстро шептал, повторяя материал.Вошла лектор – пожилая, строгая женщина в темном платье, с пучком седых волос. Профессор Мария Игнатьевна Орлова, как прошептал Леша, светило фармакологии, автор одного из учебников.Лекция началась с обзора сердечных гликозидов. Профессор Орлова четко, почти сухо излагала материал о наперстянке.– Таким образом, – говорила она, – при острой сердечной недостаточности мы применяем настойку наперстянки, начиная с дозы в 40-50 капель…Лев слушал, и у него холодело внутри. Дозировки, которые она называла, были лошадиными. Предельно допустимые, на грани токсического эффекта. Он знал, что терапевтическое окно у дигоксина (активного компонента наперстянки) крайне узкое, и такие дозы гарантированно приведут к аритмии и смерти.– Профессор, – не удержался он, поднимая руку.В аудитории воцарилась тишина. Студенты переглянулись. Прерывать лекцию Орловой было равносильно самоубийству.Профессор нахмурилась, посмотрев на него поверх очков. – Борисов, кажется? У вас есть вопрос?– Вопрос и уточнение, – сказал Лев, вставая. Его голос дрожал лишь немного. – Вы называете дозу в 50 капель. Но ведь индивидуальная чувствительность к гликозидам наперстянки крайне вариабельна. Уже при дозе в 30 капель мы можем наблюдать брадикардию, тошноту, рвоту. А при 50 – высок риск развития желудочковой тахикардии и фибрилляции. Не считаете ли вы, что начинать следует с меньших, титруемых доз, постоянно контролируя пульс?Тишина в аудитории стала гробовой. Леша с ужасом смотрел на него. Профессор Орлова медленно сняла очки.– Товарищ Борисов, – произнесла она ледяным тоном. – Вы изволили прочесть какой-то новый, неизвестный мне труд? Или, может, провели собственные клинические исследования?– Нет, профессор, – ответил Лев, чувствуя, как потеют ладони. – Это… логическое заключение на основе фармакодинамики. Препарат кумулируется в организме. Его выведение медленное. Следовательно, подход должен быть более осторожным.– «Логическое заключение», – с насмешкой повторила она. – Вы слышите, коллеги? Студент первого курса делает «логические заключения», опровергающие классические труды и многолетнюю клиническую практику! Может, вы еще и механизм действия объясните с точки зрения вашей «логики»? Как вы полагаете, как именно действует наперстянка?Лев глубоко вздохнул. Он перешел Рубикон. – Я полагаю, что сердечные гликозиды inhibit the sodium-potassium ATPase pump in the cardiomyocytes, leading to an increase in intracellular sodium, which then… – он запнулся, осознав, что говорит на английском и использует термины, которые еще не были изобретены. – То есть… они усиливают работу сердечной мышцы, блокируя определенные клеточные насосы, что ведет к накоплению кальция внутри клеток. Но именно из-за этого механизма и возникает токсичность – переизбыток кальция нарушает электрическую стабильность сердца.Он стоял, краснея под пристальными взглядами. Кто-то сзади фыркнул. Профессор Орлова смотрела на него так, будто он был пришельцем с другой планеты. Ее лицо выражало не просто гнев, а полное недоумение.– Борисов, – наконец сказала она, и ее голос был тихим и опасным. – Ваша «эрудиция» поражает. И ваша наглость – тоже. В моей аудитории не место дилетантским фантазиям, даже подкрепленным… столь экзотической терминологией. После лекции зайдите ко мне в кабинет. Садитесь.Лев сел, чувствуя, как горят его уши. Леша смотрел на него с восхищением и ужасом.– Ты спятил, Лёв! Ее же после этого к ОГПУ сдать могут за вредительство!Лев не ответил. Он смотрел на доску, где были мелом выведены формулы, и понимал – его знания здесь были опаснее любого оружия. И ценнее.Вечером того же дня Лев поехал домой, в квартиру родителей. Она находилась в «кировском» доме для партработников на Петроградской стороне – относительно благоустроенном, с высокими потолками, но все равно аскетичном. Прихожая, кабинет отца, гостиная с книжными шкафами, и его комната.Мать, Анна, встретила его у порога. – Лёва, как ты? Голова не болит? Садись, я как раз ужин готовлю.Он сел на кухне, наблюдая, как она ловко управляется у примуса. Запах тушеной капусты и картошки наполнял комнату. Он молчал, обдумывая события дня.– Мама, – начал он осторожно, когда они сели за стол. – У нас сегодня была лекция по фармакологии. Про наперстянку.– Да? – Анна подняла на него глаза. – Сложный материал. Токсичный препарат.– Именно. Профессор Орлова давала дозировки… которые мне показались завышенными. – Он решил не говорить о скандале.Анна вздохнула, отложив ложку.– Мария Игнатьевна – классик. Она придерживается старых, проверенных школ. Риск есть, но и эффективность доказана.– А если риск – смерть пациента? – тихо спросил Лев. – Отказ почек, остановка сердца… Мы называем это побочным действием, но по сути – это яд, который мы не умеем дозировать.Анна смотрела на него с растущим интересом.– Ты говоришь очень… уверенно для первокурсника.Лев понял, что зашел слишком далеко, но остановиться не мог. Ему нужно было выговориться. Ему нужен был совет от коллеги, пусть и из другого времени.