Федор Селезнев – Роковая женщина военного министра. Генерал Сухомлинов и Екатерина Бутович (страница 11)
Причём эти советы были уместны только тогда, когда царь за ними обращался. В противном случае император оставлял решение за собой. Министр же должен был проводить его в жизнь, беря ответственность за него на себя, даже если оно было непопулярным и вызывало критику депутатов и прессы. Именно так поступил Сухомлинов в вопросе об упразднении крепостей в Царстве Польском.
Это политически обусловленное решение было принято царем ещё 15 февраля 1909 года [190, с. 137]. Но в обществе оно стало известно только в апреле и его восприняли как личную инициативу нового военного министра. Пресса, взвинченная Боснийским кризисом, встретила известия о ликвидации крепостей с большой тревогой, посчитав, что осуществление намерений Сухомлинова приведёт к ослаблению России.
«Речь» поместила едкий стихотворный фельетон, суть которого заключалась в том, что реакционное российское правительство видит в консервативной Германии друга и поэтому логика властей такова:
Недовольна была не только оппозиционная пресса. В дневнике А. А. Поливанова, помощника (заместителя) военного министра в апреле – мае 1909 г. имеется целый ряд записей, отражающих беспокойство упразднением крепостей со стороны военных, политиков, общественных деятелей и самого автора.
Поливанов счёл ликвидацию крепостей «безумием» и предупредил о ней Коковцова. Тот прекрасно понимая, с какой тревогой воспримут эту информацию в Париже, и как плохо это отразится на русско-французских финансовых отношениях, позвонил Столыпину, предлагая немедленно встретиться. Премьер полностью встал на сторону министра финансов и попытался убедить Сухомлинова и царя в опасности одобренной ими меры [79, с. 421].
Сухомлинов в этой непростой ситуации проявил упорство и энергию. Он умело подыскивал убедительные аргументы, убеждая оппонентов в своей правоте. 30 апреля 1909 г. военный министр откровенно обсудил этот вопрос с Поливановым. Сухомлинов рассказал, что он лично осматривал крепости, говорил с их комендантами и пришёл к выводу, что «мы должны отойти назад» – и это только усилит оборону на западе. Недаром германский и австрийский генеральный штабы очень встревожены этим проектом. Но самым весомым для Поливанова доводом было, конечно, сообщение министра о том, что его единомышленником является сам царь [117, с. 71].
Вопрос о крепостях стал первым камнем преткновения в отношениях Сухомлинова с Поливановым, Столыпиным и Коковцовым. Поливанов был уверен, что будет отправлен в отставку вслед за Редигером. Однако новый министр сохранил за Поливановым его пост. Владимир Александрович сделал это по двум причинам. Во-первых, царь просил его не разгонять «старого личного состава» [170, с. 37]. Во-вторых, Сухомлинов хотел использовать ценный опыт Поливанова. «Гибкий по натуре, знаток хозяйственной части, хорошо осведомленный в области законоположений, этот человек, при обширном своем знакомстве с личным составом, казался мне не лишним», – напишет Сухомлинов в своих воспоминаниях [172, с. 184].
Кроме того, А. А. Поливанов был тесно знаком с министром финансов В. Н. Коковцовым и главой военной комиссии Государственной думы А. И. Гучковым. Сухомлинов надеялся, что Поливанов будет удобным посредником во взаимодействии его, как военного министра, с этими влиятельными лицами [172, с. 184].
Однако надежды Сухомлинова не оправдались. Будучи под следствием, в 1916 г. Владимир Александрович направил Николаю II записку, в которой подробно изложил историю своего разрыва с Поливановым. В ней Сухомлинов жаловался, что от дружественных отношений помощника военного министра с В. Н. Коковцовым ведомство «только проигрывало» [138, л. 2]. Министр финансов, стараясь сохранить равновесие государственного бюджета и значительный золотой запас, всячески препятствовал увеличению ассигнований на военные нужды, чего добивался Сухомлинов.
П. Г. Курлов, хорошо знавший правительственную кухню, вспоминал: «лейтмотив министра финансов, как возражение военному министру, заключался в предположении о том, что когда-то там ещё будет война, а теперь денег нет»[85, с. 151]. В этой ситуации Поливанов, согласно дневнику Сухомлинова «уступал урезки в наших сметах в угоду В. Н. Коковцову» и оба они тем самым тормозили «нашу подготовку боевой готовности» [52, с. 92, 100].
«Отсутствие надлежащей энергии» у Поливанова в защите военных ассигнований от посягательств финансового ведомства Сухомлинов объяснял тем, что его помощник сам рассчитывал занять место министра, а Коковцов ему в этой интриге помогал [138, л. 3]. Таким образом, конфликт Коковцова с военным министром «из ведомственного довольно быстро перешел в личный» [38, с. 78].
По версии Коковцова виноват в этом был сам Сухомлинов, который «после первых же расхождений во взглядах на размеры кредитов, испрашиваемых его ведомством всегда в преувеличенных размерах и очень часто с крайне плохим основанием» придавал спору «чрезвычайно острый характер» [79, с. 360]. Однако, скорее всего, Коковцов в данном случае оговаривает своего врага. Ведь Владимир Александрович был достаточно умен, чтобы понимать: с министром финансов лучше поддерживать хорошие отношения. Налаживать он их начал ещё, когда командовал Киевским округом. В 1906 г. на заседании Совета государственной обороны Сухомлинов демонстративно поддержал Коковцова, спорившего с военным министром Редигером. Тот предлагал отказаться от укрепления Владивостока, заменив его Никольском-Уссурийским (что, конечно, влекло громадные расходы).
По иронии судьбы поссорился Сухомлинов с министром финансов тоже из-за Владивостока. (По крайней мере, это следует из воспоминаний Коковцова). Началось всё с того, что весной 1909 г. Приамурский генерал-губернатор П. Ф. Унтербергер, которого, как мы помним, в феврале с думской трибуны за «неудовлетворительность» командования критиковал Гучков, начал проявлять повышенную активность. Старый заслуженный генерал, отдавший лучшие годы жизни освоению Дальнего Востока был обижен нападками с думской трибуны. Желаю показать свою бдительность он стал одна за другой слать телеграммы Столыпину, Сухомлинову и министру иностранных дел Извольскому о том, что Владивостокская крепость находится в плачевном состоянии и беззащитна перед замышляемым Японией новым нападением. Обеспокоенный Столыпин вызвал Извольского и Коковцова к себе. Извольский со своей «дипломатической колокольни» объяснил премьеру, что с Японией установились дружеские отношения, и никаких оснований для тревоги нет. Коковцова такая трактовка событий с ведомственной точки зрения совершенно устраивала, поскольку позволяла избежать чрезвычайных расходов. Сухомлинов же, который по должности отвечал за состояние крепостей, не поставив в известность Коковцова и Столыпина, составил доклад на царское имя. Там военный министр, изложив содержание многочисленных депеш Унтербергера, написал, что разделяет его тревогу за оборону дальневосточных рубежей. А в заключении счёл «своим верноподданническим долгом высказать, с полной откровенностью», что всё это происходит исключительно от того, что он, Сухомлинов, не может добиться получения согласия министра финансов «на отпуск самых необходимых средств для улучшения оборонительных сооружений Владивостока» [79, с. 361–362].
Естественно для обидчивого Коковцова подобное развитие событий оказалось крайне неприятно, и он буквально возненавидел Сухомлинова. Сначала министр финансов критиковал своего оппонента за глаза – в разговорах с Поливановым и Столыпиным. А 9 июня 1909 г. В. Н. Коковцов на заседании совета министров пошёл уже на открытый конфликт, резко заявив, что для военного министра «закон не писан» [117, с. 75]. Скоро стычки между ними стали постоянными. А. А. Поливанов в своем дневнике 15 января 1910 г. записал: «опять произошло столкновение между военным министром и В. Н. Коковцевым, по поводу которого В. А. Сухомлинов писал полуофициальное письмо П. А. Столыпину, высказав, “что он с тяжелым чувством оставил заседание Совета министров и затрудняется бывать в нём лично, коль скоро министр финансов позволяет себе резкие выходки против военного министра”» [117, с. 92].
Столыпин в этом противостоянии предпочёл поддержать Коковцова, поскольку Сухомлинова сразу невзлюбил. Ведь назначение нового военного министра, как отмечала осведомленная газета «Русские ведомости», стало косвенным ударом по самому Петру Аркадьевичу. (Как стало известно газете, речь в Государственной думе, за которую царь уволил Редигера, «была произнесена не без ведома и согласия премьера» [152, 1909, 12 марта]).
Дальше напряжение между Столыпиным и Сухомлиновым только нарастало. Председатель совета министров хотел, чтобы главы всех ведомств любые спорные вопросы согласовывали с ним, не ища поддержки у императора. Но Сухомлинов иногда действовал в обход премьера. Это раздражало Столыпина, который, случалось «очень возбужденно говорил военному министру, что нельзя ему вести особую от Совета Министров политику» [117, с. 100].
Столыпин сам имел доверительные личные отношения с Николаем II. Но они не были такими тёплыми как у Сухомлинова. Князь М. М. Андроников, хорошо знавший генерала, после Февральской революции говорил, что тот «сумел влезть в душу бывшего императора, как ни один министр!» [102, с. 375].