Федор Решетников – Глумовы (страница 78)

– Угостите водочкой. – И Варвара запела какую-то песню, начала притопывать левой ногой.

Ее обнял какой-то черноволосый рабочий, утащил в угол; другую женщину никто не брал.

Корчагин поднялся с места, надел фуражку и, растолкав Илью Игнатьевича, сказал ему:

– Пойдем.

– Я… спать… Я гуляю…

Корчагин взял под мышки его голову и потащил вон из кабака. Ему дали дорогу.

– Видел? – спросил его один рабочий.

– Что же такое? дуру не образумишь.

– Так оно… сам испортил.

Корчагин утащил Глумова в свою квартиру, находящуюся в доме казака Занадворова.

Корчагин хотя и встал поздно, а именно, когда уже широко рассвело и не нужно было зажигать лучину или свечку, однако встал раньше Глумова. Глумов пробудился тогда, когда уже отзвонили к обедне; в это время Корчагин обделывал садок для птиц. Кровати у него в избе не было, а изба его украшалась простым столом, небольшой скамейкой, стулом для гостей, сделанным самим Корчагиным, и чурбаном, на котором сидел сам Корчагин. На одной стене висел зипун; с полатей свесилась одна штанина, да виднелась пила. Недалеко от зипуна в стену были заткнуты два небольших ножа, подпилок и долото, около печки лежало несколько поленьев и топор. В переднем углу висел небольшой медный крест и распятие.

Илья Игнатьевич, лежа на полу, долго глядел на Корчагина, удивляясь его ловкости всовывать палочки в перекладинки, но ему хотелось лежать: голова болела, он не мог встать.

– Ты чево… кому это? – спросил он Корчагина.

– Да так… На базар снесу, может, купят.

– А ты бы другое што…

– Что я стану делать-то? Смотри, вот все украшение; даже самых главных инструментов нету. А покупать – не скоро купишь, потому капиталов нету. Опять и робить некогда…

– Плохо.

– Плохо, Илья Игнатьевич, больно плохо. Горе берет, так что и не знаешь, что бы над собой сделать. Водки выпьешь, еще того хуже, делать не хочется, денег жалко, а поправиться нету сил…

– Ну, я, брат, погулял-таки вчера… Никогда так не гуливал… В чем это я сюртук-то вывалял?

– Больно, брат, ты пьян был… Не годится так пить, потому, раз здоровье свое испортишь, а другой – у тебя еще не такое большое горе: ты еще жить начинаешь.

– Нет, я, Корчагин, гулять хочу. Деньги есть!.. Недостанет – тулупишко пропью.

– А как ты с приказчиком-то будешь ездить?

– Наплевал бы я на него. Что я, свинья, что ли, какая? и так все сукой меня называют… Корчагин! – давай стряпать пирожки с говядиной… Право. А?

– Ошутил! ха, ха! Ежели бы я был семейный человек – так, а то у меня всего одна деревянная чашка да ложка, да и те где-то на печке валяются.

– Ну, ко мне пойдем.

– Не пойду.

– Пойдем, сказано – гуляю! Угощу! У нас поди тоже гуляют. Вася, пойдем…

– Нет, мне нельзя – у меня дело есть, а завтра надо на работу идти.

Сколько Илья Игнатьевич ни уговаривал Корчагина идти к нему в гости, Корчагин не пошел. Глумов обругал его и направился домой.

Дорогой до своей квартиры или до господского дома он еще зашел в кабак и пришел домой без тулупа, совсем пьяный.

– Где у тебя тулуп-то? – спросил его дворник.

– Пропил, и сюртук пропью… Все пропью! – говорил Илья Игнатьевич, хохоча и махая руками.

У Переплетчиковской прислуги были гости, но он не обратил на них никакого внимания и, кое-как взобравшись на полати, уснул под пляску и песни гостей. Оставался еще один день гулять Илье Игнатьевичу, но ему было не до гулянья. Когда он проснулся, ему стыдно стало перед прислугой и перед самим собой. Мысль, как он покажется перед светлыя очи приказчика, ужасала его, и он думал, что хорошо, если он отделается одной поркой, а если он прогонит его? куда тогда пристроится Илья Игнатьевич?… Нос болит: на нем не то шишка, не то засохло что-то; сюртук и брюки замараны, разорваны; полушубка нет. «Ведь и нос не заживет до завтра?» думал он.

– И не стыдно тебе так напиваться, мальчишка ты эдакой! – грызла его Прасковья, у которой, впрочем, был над левым глазом большой синяк, неизбежный после вечеров.

– Погоди ты, страмец, скажу я приказчику… Он те! Куда ты тулупишко дел? – ворчал дворник.

– Он его продал, должно быть. Ну, как не драть их, шельмецов, – поддакивал садовник.

Илье Игнатьевичу тошно было слышать все эти слова.

И начал Илья приводить себя и свой нос в порядок; но до порядка еще было далеко. Пелагея Вавиловна починила ему одежонку, и он весь день сидел с ней, играя в карты, причем вместо того, чтобы бить Илью Игнатьевича по носу, Пелагея Вавиловна щелкала его по лбу пальцами, от чего к вечеру у него на лбу вскочил порядочный волдырь.

Вечером они пили чай вместе. Пелагея Вавиловна достала из кладовой для Ильи Игнатьевича бутылку рому, а для себя бутылку хересу, сказав при этом: «Гуляем! Хоть без него-то погулять».

Толковали они о пустяках, потом опьянели, развеселились. Илья Игнатьевич стал ее щипать за бока, она колотила его кулаком по плечу. Эта игра так поправилась им, что они стали играть в ладошки, т. е. щелкать руками друг друга. Потом Илья Игнатьевич обнял Пелагею. Она не препятствовала и только сказала дрожащим голосом:

– Ты что – второй приказчик, что ли?

– Ну его! А вот, Пелагея, какой платок я купил – прелесть.

Стал он искать платок и нигде не нашел платка. Это горе проняло его до слез, вся веселость пропала, но Пелагея скоро развеселила его, и оба они невольно дошли до того, что стали целоваться, а потом вместе легли спать.

Напрасно ждали на другой день приказчика. Он не приезжал целую неделю, и во все это время прислуга сидела дома, не смея никуда отлучиться. Зато когда он приехал, то был ужасно сердит, но ничего не заметил Илье Игнатьевичу насчет его подбитого носа.

– Он о чем-то думает. Как ни погляжу, сидит с пером и думает, лежит и думает, – говорила Илье Игнатьевичу Пелагея Вавиловна.

– Поди, под суд попал, – заметил Глумов.

– А хорошо бы, если б он нас прогнал. Мы бы повенчались и в город поехали. Я бы белье стала стирать, а ты бы в лакеи пошел.

– Гляди, он женится на тебе, – смеясь, говорил Глумов.

Через неделю по приезде приказчик взял с собой Илью Игнатьевича и спросил его:

– А тулуп где?

– Меня рабочие избили на пруду: говорят, лакей приказчика; стали бить, я вырвался и тулуп оставил.

– Ну, так и ходи в сюртучишке!

А вечером того же дня приказчик спросил Илью Игнатьевича:

– Что же, где мальчишка?

– Кузнец Савватеев не пускает его; говорит, пусть уплатят мне двадцать пять рублей за обучение.

– Хорошо!

Через час послана была с Ильей Игнатьевичем к исправнику записка такого содержания:

«Покорнейше прошу ваше высокоблагородие наказать непременного работника таракановского завода Ивана Савватеева за ослушание и неявку на работы двадцатью пятью розгами и выслать его на Петровский рудник».

На другой день Колька Глумов был уже на кухне приказчика.

Переплетчикову вздумалось иметь казачка, для того чтобы удивить управляющего, и он действительно удивил его.

Около Крещенья у Переплетчикова был бал, на который были приглашены все сановитые особы завода, в том числе и управляющий с семейством. После танцев стали ужинать. Прислуживали только Пелагея, Илья и Николай Глумов, который был одет в красную рубаху, подпоясанную ремешком с медной застежкой, и в плисовые штаны, засунутые за сапоги. Гости обращались с приказчиком фамильярно и только к одному управляющему относились с подобострастием и уважением.

– Послушай, Переплетчиков, неужели у тебя только прислуги? – спросил управляющий.

– Моя прислуга расторопная.

– А это что, любовница твоя?

– Так по малости… А вы поглядите на этого мальчика – это казачок.